Надеюсь, ты хотя бы изредка моешься? спросил Эсториан с легкой иронией. Или оленейцы подобно котам только пьют из встречающихся на пути водоемов? Корусан зашипел, совсем как степной кот, и Эсториан не мог удержаться от смеха.
Мы моемся, сердито сказал мальчишка, но не на публике.
Я отвернусь. Корусан презрительно повел головой, обмотанной черной тканью, словно знатный владыка, которому все равно, как отнесется к его поступкам слуга. Эсториан встретил его взгляд и утонул в золотой бездне. Что-то сдвинулось в них обоих, но оба не понимали что? Возможно, весь мир содрогнулся во сне и снова застыл на своем неподвижном ложе. Золото, думал Эсториан. Цвет без углов, мягкий и бесконечный. Легкий, будто orhw|e крыло, и тяжелый, как камень. Нечто среднее между янтарем и лимоном. Сейчас этот свет стегает его как хлыст, но он умеет и обнимать, он обво лакивает и тянет... Корусан опустил веки и вновь вскинул их, но тяжело, как бы борясь с сонливостью. Эсториан едва успел подхватить его, чтобы не дать соскользнуть в воду. Тело его было упругим, но уже не таким напряженным, как минуту назад, он, видимо, расслабился и отдыхал. Потом с неожиданной силой оленеец от толкнул императора и сдернул со своей головы покров и вуаль. У Эсториана в груди защемило. Никогда прежде ему не доводилось видеть столь совершенной красоты, такого изящного человеческого лица, словно вырезанного рукой гениального скульптора из цельного куска выдержанной слоновой кости. Ни единой неровной линии, ни одной родинки, ни какого-либо пятна, только четкость и соразмерность, и даже два тонких шрама, сбегающих от выпуклых скул к подбородку, не портили облика оленейца.
Если бы ты был женщиной, сказал Эсториан восхищенно, самые знаменитые певцы обеих империй слагали бы песни в твою честь.
Только не в Асаниане. Мальчишка накрутил на указательный палец один из локонов своих желтых спутавшихся волос и безжалостно дернул. Эсториан вздрогнул.
Бессмысленно слагать песни в честь женщины или оленейца.
Или принца двора?