Позже всех явился Сема с Марь Платоновной - даже с моего места было отчетливо видно красное и распухшее ухо. Этого... соблазнителя суровая руководительница заметила сразу и сразу же принялась за "воспитание" новоприбывшего.
Это я так... отмечаю мимоходом... я не здесь, ага... Там где-то, далеко-далеко в вышине порхаю... Бабочка доморощенная. Нет - шарик, точно шарик. Уже сравнивала себя с ним!
Мысли бессвязные, короткие, сумбурные, они носятся в голове, в которой вместо мозга только розоватый такой, сладостный туман. И я совсем не против, пусть плавает туман этот. Мне так хорошо... влюбленной дурочке ведь сказали нечто очень-очень важное и дорогое для нее.
Не заметила, как на прежнем месте устроилась Марь Палатоновна и какое-то время изучала мое лицо. Когда я заметила наблюдение, смутилась, будто меня поймали с чем-то неприличным.
Женщина понимающе усмехнулась.
- Ну что ты как дурочка лыбишься, яблоко раздора?
Я несколько удивленно приложила ладони к щекам, поближе к губам. Действительно, улыбаюсь во всю ширь, а даже и не заметила. Попыталась стянуть губы, но... не вышло. Их словно клеем намазали. Не сходила улыбка, и все тут! Пришлось вручную сдвигать уголки губ, и то далось это с трудом - улыбка сопротивлялась и сходить ну никак не хотела. Марь Платоновна только посмеялась над моими потугами, улыбнулся Леша, когда я решила вдруг бросить на него взгляд.
А что я? Вспыхнула, вспомнив его губы на коже, и отвернулась от него к Марь Платоновне. Ну почему на ее лице столько понимания, будто она мысли мои читает? А вдруг... - подумала с пробежавшим по спине холодком. Но откинула эту мысль. Быть того не может! Не умеют люди читать мысли другого!
- А почему яблоко раздора? - непонимающе спросила у женщины, припомнив ее слова. Она только ухмыльнулась, загадочно блеснув стеклами очков, и ничего не ответила. Мне было очень любопытно, что же имелось в виду... но спросить Марь Платоновну да когда она не хочет ничего объяснять - повторюсь, я не самоубийца.
Репетиция продолжилась... и не продолжалась одновременно. Вот как застыла на первом появлении во дворце нищего, которого привел туда спаситель-принц, так и стоит! Выражение лица Семы ясно говорило: на месте героя он бы лучше прибил этого нищего. Что странно... Леша вроде как нормально играет, не язвит, не издевается... а может, издевается, но делает это настолько тонко, что замечают только сам Семен и проницательная Марь Платоновна. Она возмущенно орала, размахивала руками, обещала обрушить на ставшего откровенно неважно играть Семена. Тот еще больше злился, мерил шагами сцену с перекошенным лицом, бросал частые и наполненные неприязнью взгляды на каменно спокойного Лешу... Э-э-э, я опять что-то пропустила? Что опять между ними произошло и главное - когда?! Вроде как, когда они были рядом, я глаз с парней не спускала...
После очередного Лешиного ответа, по сценарию когда он должен отвечать "пренебрежительно, свысока посматривая на принца", Семен так вообще озверел и попытался его ударить. Я ахнула, привстав с кресла. Только удара не последовало - Леша легко увернулся, а свихнувшийся друг не удержал равновесия и со звоном грохнулся на пол.
Я бросилась к сцене и принялась изо всех сил на нее карабкаться. Очень не понравилось выражения сузившихся зеленых глаз. Оно напомнило случай в спортзале... в точь-точь такой взгляд. Пугающий до жути. За жизнь успевшего перевернуться с живота на спину Семы я бы не дала ни гроша. Вот поэтому я как альпинист-недоучка со своим полуметровым с кепочкой ростом и побежала "покорять сцену", высотой достигавшей груди.
Марь Платоновна запоздало разразилась криками, перемежающимися со свистками и поэтичными ругательствами - она побежала, довольно резво надо признать, к лестнице сбоку. Руководительница сделала свое дело, парни прекратили буравить друг друга свирепыми и яростными взглядами. Тут бы вздохнуть с облегчением. Но это я сделаю только когда эти двое разойдутся по разным углам... и я, наконец, заберусь на эту чертову сцену!
С Марь Платононой мы добрались одновременно. Друга, вроде как немного успокоившегося, от Леши загородила руководительница, я же, боясь посмотреть в лицо золотоволосого, вцепилась в его руку обеими руками и что есть силы потащила прочь. Парень на удивление шагал послушно. Оттеснила его к кулисам и обернулась. Тоже самое, оказывается, сделала и Марь Платоновна. Она больше не кричала, не размахивала экспрессивно руками - просто говорила. Что - не знаю, не слышно было, но лицо Семы менялось все больше, в конце концов став несколько виноватым. Вот только тогда женщина отошла от друга.
Наши взгляды встретились. На мое откровенное непонимание он ответил вызовом. Развернулся и, резко одернув край кулис, скрылся за складками ткани.
