Для его темной части это было забавной игрой на чистых человеческих чувствах, приравненных к слабости. То была власть всего над одним человеком — но ощущение, словно весь мир стоял перед ним на коленях. Тьма искушающе говорила: не надо, не давай ей слишком многого, пусть просит, пусть молит тебя, пока не сойдет с ума… Но касание Фредерики обожгло его кожу — и тьма с шипением уползла, открыв дорогу другому чувству, с которым Солас поцеловал плечо Тревельян.
Его пальцы то обводили легкими, дразнящими движениями ее самую чувствительную точку, то соскальзывали, входили внутрь легко, на одну фалангу… Но тут же оказывались снаружи, продолжая сладко мучить Фредерику, пока та не попросит еще.
И Фреда просила. Это могло бы считаться победой Соласа, не знай они, в чем смысл этой игры. Губы могли гореть не только от поцелуев, но и от слов…
— Ну же, — шептала она и подавалась к его руке, — ну же…
Этого было мало.
— Мне так хочется… Мне так нужно…
Это, определенно, было правдой.
— Пожалуйста, Солас…
Это легко свело бы с ума обоих.
У Тревельян подгибались колени, она мелко дрожала, прикрыв глаза. Она позабыла все, не относящееся к Соласу и его поцелуям, Соласу и его ловким пальцам, но хотела бы помнить, что есть на свете что-то настолько манящее, ласковое и бесстыжее… удивительное. Не по той ли причине, что Солас ее услышал, склонился над умирающей от жажды и одарил новым поцелуем? Не поэтому ли он касался сердцевины ее наслаждения так, словно знал ее всю: от чего она изогнется, доверчиво и просяще прижимаясь к нему, а от чего вздрогнет, напрягшись всем телом-струной?
Фредерика была игрушкой в его руках — и целым миром, ради которого можно пожертвовать будущим. Эта двойственность завораживала, это противоречие неудержимо влекло к себе. И он, сам того не понимая, жертвовал… Порой даже частью самого себя.
А Фреда вздохами, дрожью и каждым изгибом разгоряченного тела клялась быть достойной этой жертвы.
Жадно она прильнула к его губам и, не сдержавшись, переплела с ним пальцы. Правая рука к правой, укол электричества к прохладе рассеивающего заклятия. Фредерика улыбнулась сквозь поцелуй… и тут же округлила губы, выдохнула сладкое: «О!»
Движение пальцев Соласа в ней, вырвавшее этот стон, вмиг повторилось. Разум Фреды совсем помутился от наслаждения. Она еще сильнее вжалась в Соласа, чувствуя, что и он горит, что и он желает; осознание этого стало лучом в тумане, клубившимся внутри ее головы.
Он ведь хотел, чтобы Фреда просила?
— Еще…
Ради этого «еще» — будто бы дуновения прохладного ветерка в изнуряющий зной — Солас и сам поддавался чувству, над которым еще недавно почти смеялся. Сам же открывался перед ней, шаг за шагом. Поначалу осторожно, готовясь вот-вот отступить, закрыться, вернуться в шкуру Ужасного Волка, но с каждым мигом все больше соскальзывая в эту их ставшую общей слабость. И не удержаться. Неужто еще немного — и он сам окажется в ее незримой власти?
— Ma elgara… — невольно выдохнул Солас, ощущая вязкие соки на своей руке.
«Ma elgara». Не «сердце». «Солнце». Горячее, дающее жизнь вопреки холодной, бледной, как и он сам, луне.
Он поддался просьбе — и Фреда всхлипнула. Когда он позвал ее — застонала. Чуть привставшая на носках, она выгнулась, точно требуя: глубже, ну же, еще, — требуя и получая.
Так кто из них и кем владел в эту минуту?
Сладостной, жаркой и распаляющей, вот какой была слабость, их общая правда, что понемногу представала перед ними.
— Я тебя люблю… Я тебя…
Фреда шептала, крепко сжимая его ладонь, ее невесомые поцелуи усеивали обманчиво молодое лицо Соласа; и как только их взгляды встретились, одинаково затененные поволокой, то ему пришлось обхватить Тревельян покрепче. Та, изможденная лаской, едва держалась на ногах.
— Люблю… — то ли договорил за нее, то ли ответил ей Солас, наконец вынимая блестящие от влаги пальцы.
Это… он ей сказал? Слышала ли она?.. Однако не всю правду нужно раскрывать. Некоторая сама, не дожидаясь позволения, являет себя на свет, едва почуяв, что сдерживающие ее путы слабеют.
Но пусть она так и останется лишь случайной погрешностью, пусть ее тень растает во времени… И тогда Фредерика, возможно, забудет, как в то мгновение их взгляды пересеклись, выразив все то, для чего не хватало трех простых слов.
Но она не забыла. Ни его взора, ни драгоценного признания, ни эту ночь.
И не забыла бы, даже если бы знание могло причинить ей боль — пусть не сегодня, но в будущем.
Сегодня… она думала лишь о том, как прильнуть еще ближе, как сделать объятия крепче. Фредерика кусала губы, свои и его, Фредерика стонала в острое эльфийское ухо что-то бессвязное, смешанное с именем Соласа. А тот был уже в ней и двигался, набирая темп, не позволяя ей остыть ни на секунду.
Им было хорошо? Нет, превосходно. Солас выглядел так, будто бы Тревельян — только его и никак иначе, и каждый раз, с каждым сильным движением бедер это доказывал. Он понимал, чего ей хочется, предвосхищая каждую безмолвную просьбу, что проступала в ее глазах. И упоенно слушал, как та силится сказать хоть что-то — и как ее голос тонет в накатывающих волнах жара.
