Они просидели в тишине несколько мгновений, прежде чем услышали шорох за стенкой и почувствовали аромат ванильно-цветочных духов. Страхов глубоко вздохнул и, встав с постели, продолжил собираться. Наташа поднялась с кровати и, уложив в сумку тетради, пошла на кухню, чтобы приготовить завтрак. Она накрыла на стол и заставила Лену и Женю за него сесть, хотя оба пытались отнекиваться.
Когда завтрак был съеден, Наташа осталась наводить порядок на кухне, а Страхов ушел в зал, чтобы позвонить главному врачу и предупредить о своем скором приезде. Лена, уже стоявшая в дверях и собиравшаяся уходить, решила задержаться, когда увидела брошюру со вчерашней лекции Страхова. Она сняла туфли и непринужденно, делая вид, что забыла что-то нужное на стеллаже в зале, подошла к Страхову.
— О, а я знаю этого лектора, — воскликнула она и пренебрежительно добавила, — Он слишком категоричный. Я не люблю категоричных людей.
Страхов вспыхнул.
— А что для тебя категоричность?
— То же, что и для всех, — отмахнулась Лена, моментально пожалев о том, что вступила в диалог.
— А именно? — настаивал Страхов.
Лена нахмурилась, подбирая слова, отвернулась и, желая придать свои действиям непринужденности, стала разглядывать стеллаж. На несколько секунд лицо ее погрустнело, и кончик носа машинально задергался от испуга. Она прошлась по залу и вдруг просияла:
— Радикальное принятие одной точки зрения и отвержение другой.
Страхов рассмеялся и насмешливым тоном спросил?
— Пытаешься мыслить вне Аристотелевой логики?
— Не понимаю, о чем ты, — оскорбленно заявила Лена.
Страхова раззадорила неумелая попытка провести спор, и он, ощущая скорую победу и не скрывал ликования, продолжил:
— Аристотель вывел три закона логики. И первый из них — закон исключенного третьего, то есть суждение либо верное, либо нет, третьего не дано.
— В общем, да, — не думая, сказала Лена и быстрым шагом вернулась в коридор.
Страхов усмехнулся и покачал головой.
— Что с тобой? — напряженно спросила она, выглядывая из-за дверок шкафа, в котором хранились верхние вещи, головные уборы и женские сумочки.
— Нахожу забавным то, что ты категорично не принимаешь категоричность, — громко и медленно проговорил Женя, чтобы Лена с первого раза его услышала.
— Нет, — моментально возразила она, — это не так. Просто я не могу слушать людей, которые считают, что жить надо только так, как они говорят.
— Это и есть категоричность. Ты пытаешься выйти из логики Аристотеля, но другой логикой ты не владеешь.
Лена резким движением подскочила к Страхову и остановилась прямо перед креслом, на котором он сидел. Лицо у нее было буро-красным, глаза наполнились слезами злобной обиды, а нижняя губа поминутно прижималась к верхней.
— Я могу быть не согласна с твоим образом мыслей, — гордо заявила она, — но я тебе не буду говорить, что ты живешь не так, как надо.
— И вот ты живешь в рамках Аристотелевской логики, — спокойно пояснил Страхов, уже потерявший интерес к разговору и мало заботящийся о том, как его слова влияют на девушку.
Лена вопросительно развела руками, требуя объяснений.
— Ты ведь не стала бы жить так, как я, — сказал Женя и, получив подтверждение, лениво продолжил, — значит, ты не принимаешь мой взгляд на мир, ты говоришь ему «нет». Ты путаешь категоричность с осуждением.
— Это не так, — пылко бросила Лена и надулась.
— Да что ты? — передразнил ее Страхов, — Ты так нервничаешь, когда у кого-то четкая система ценностей и суждений, которые не совпадают с твоими, потому что тебе кажется, что они запрещают лично тебе что-то, ограничивают твою свободу. Они всего лишь говорят, что если совершать такие действия, то будут вот такие последствия. Может, тебе нравятся эти последствия.
— С чего они решили, что у меня будут такие же последствия? — размахивая руками и шурша блузкой, прокричала Лена.
— Статистика, — сухо и утомленно ответил Страхов.
— Это еще ничего не доказывает! — почти в ярости прокричала она.
— Вот видишь, ты злишься. Если они правы, то ты никогда не станешь счастливой, действуя так, как ты сейчас действуешь. Если бы они с такой же твердостью защищали ту точку зрения, которую разделяешь ты, тебя бы не тревожили их слова.
Страхов встал с кресла, только уважение к Наташе не позволяло ему на полуслове прервать спор, потому что это высказало бы больше презрения к Лене, чем продолжение трудного и бессмысленного диалога. Он надеялся, что так Лена поймет его намерение прекратить разговор, но она не унималась.
— Никто не может сказать, как мне быть счастливой, даже статистика и какие-то странные данные, собранные неизвестно кем.
— Если так, то почему ты из-за этого переживаешь?
— Ты меня не понимаешь, — разочарованно прошептала Лена и снова собралась уходить.
— Конечно, как скажешь, — облегченно вздохнул Страхов.
— Как ты можешь быть адвокатом, когда ты отвергаешь плюрализм? — возмущенно прокричала Лена, стоя в дверях.
