— Понимаете, этот пожар обострил все болезни пострадавших. Теперь лечение должно охватывать полноценный восстановительный курс, который мы не можем себе позволить. Мы делаем то, что можем оплатить из бюджетных средств.
— Я посмотрю, что можно сделать.
— Ну конечно, — без какой-либо маломальской веры ответил врач.
— Я могу видеть мальчиков?
— Пока органы опеки заполняют документы. Только быстро.
Он прошел с специально отведенную палату, в которой медсестры с разрешения главного врача поселили братьев. Он постучался, и ему открыл дверь маленький мальчик лет семи с пухлыми щечками и кудрявыми короткими темными волосами. Он испугался, увидев на пороге чужого человека, и хотел быстро закрыть дверь, но из палаты послышался грубый ломающийся голос:
— Миша, пусти. Это органы опеки.
Маленький мальчик, конечно, не понял, кто такие органы опеки, но приказа брата ослушаться не мог, он, раскрасневшись, впустил незнакомца, и тут же юркнул под одеяло.
За столом, перед стопкой учебников с раскрытой тетрадью, сидел старший сын Терентьевых, Дмитрий. Страхов помнил, что ему исполнялось 14 в следующем месяце (по какой-то причине именно его дата рождения запомнилась), но выглядел он намного взрослее. Мальчик дорешал задачу и поднял голову, чтобы внимательно осмотреть пришедшего.
— Дима, — пробасил мальчик и протянул руку.
В этот момент рукав его олимпийки, полностью закрывавшей его бледное жилистое тело от шеи до кончиков пальцев, задрался, и показалось запястье буро-синева цвета. Страхов заметил это и быстро пожал руку, отведя взгляд. Мальчик поспешно закрыл синяки и, насупившись, спросил:
— Вы из органов опеки?
— Нет, я адвокат вашего соседа, Антона.
Страхов услышал, как Миша завошкался под одеялом при упоминании Антона.
— Вы можете мне сказать, как относитесь к Антону?
Дима одарил адвоката серьезным осуждающим взглядом и сухо произнес:
— Он хороший парень. Не думаю, что он хотел баб … — замялся и поправился — Зинаиде Степановне сделать что-то плохое. Она в нем души не чает, и он ее очень любит.
Из-за двери послышался звонкий голос кого-то из медработников, позвавший мальчиков обедать.
— Ты иди, я тебя догоню, — приказал Дима брату.
Тот в ту же секунду выпрыгнул из кровати, сунул крохотные ножки в пушистые тапочки и, схватив тарелку, пошлепал к столовой.
— Как вам здесь живется? — спросил Страхов, когда Миша вышел из палаты.
— Все хорошо, — коротко ответил мальчик и наклонился, чтобы завязать шнурки на кроссовках.
— Скажи, пожалуйста, — начал Страхов, но остановился, увидев случайно оголившуюся вспухшую, фиолетовую спину.
Дима заметил пораженный взгляд адвоката и поспешил опустить задравшуюся одежду.
— Это между мной и Богом, — шепотом сказал мальчик.
— Если что-то случится, ты можешь звонить мне, — сказал Страхов, оставляя на столе свою визитку.
Дима не обратил на нее никакого внимания и стал собирать лежащие на тумбе учебники в портфель.
— Я пойду, — сказал Страхов и направился к двери.
— Я не могу давать волю своим чувствам, — не поворачиваясь к Страхову, проговорил Дима, — Сейчас у брата есть только я, если он увидит, что мне страшно, то он этого не вынесет. Я не могу сделать ему так больно.
Страхов кивнул головой, вышел из палаты, быстрым шагом дошел до столовой, подошел к Мише и опустился так, чтобы видеть его глаза.
— Если тебе страшно, ты можешь сказать мне об этом, я помогу.
Мальчик посмотрел на него круглыми добрыми глазами, обнял и сказал на ушко:
— Теперь вместо отца и матери у меня только старший брат, и если я буду плакать, он подумает, что я в нем сомневаюсь.
У Страхова закололо сердце, а в уме появилась подлая трусливая мысль о том, что Дима может быть рад такому положению дел, ведь теперь его никто не будет бить. «Может, он и молит Бога, чтобы он забрал родителей,» — подумал Страхов и решил пробраться к палате, где находились Вера и Андрей Терентьевы. Он накинул на себя белый халат, опустил голову и прошел по коридору незамеченным. Он зашел в палату, посмотрел на них и заметил, что в руки им вложены маленькие крестики. Страхову стало нечем дышать, он выбежал из палаты, промчался по коридору к выходу из отделения, быстрее лифта спустился по лестнице, снимая с шеи давящий галстук и расстегивая верхние пуговицы рубашки, и выскочил на улицу.
Он ощущал себя маленьким ребенком, стоящим в комнате, на полу которой лежат битые вазы, и чем больше он хотел все исправить, склеить вазы, тем больше осколков появлялось вокруг. Всё рассыпалось, всё, к чему он прикасался превращалось в ничто.
Наташа в это время вела элективный курс для подготовки к экзаменам у одиннадцатых классов.
— Литература вобрала в себя все варианты и тонкости отношений между человеком и миром за последние десять тысяч лет. Мы, внутри одной нашей жизни, можем быстрее пройти вперед, получив и осознав этот опыт, не принимая в парадигму своей жизни то, что было уже проверено, опровергнуто и разрушено историей, запечатленной в книге.
