— Евгений, я психотерапевт, а не волшебник. Вы ходите ко мне, чтобы решить внутренние конфликты. Уход вашего отца — это травма. Так давайте будем рассматривать этот случай как и все остальные. Но я согласен попробовать с вами другую технику. Пишите на листах цифры от ноля до четырех. Это будут года вашей жизни. Раскладывайте их на полу.
Страхов запер дверь и послушно сделал то, что от него требовалось.
— Теперь внимательно меня слушайте, — приказал Скородумов, — Сделайте глубокий вдох и медленный выдох. Снова вдох и выдох. Я сосчитаю от трех до одного хлопну в ладоши и вы окажитесь в первом году своей жизни. 3,2,1 — раздался звонкий хлопок, — Вы там. Что ты чувствуешь?
— Радость, — ответил он.
— Вдох и на выдохе переступай на следующий листок, — глубоким, вводящим в транс голосом проговорил он, — Я сосчитаю от трех до одного, хлопну в ладоши, и вы окажитесь во втором году своей жизни.
Так Страхов прошел до своих четырех лет
— Посмотри, как ты выглядишь? — попросил Скородумов.
— Я в каком-то комбинезоне, — мутно различая картинку, ответил он.
— Где ты?
— Дома, — отчетливо произнес Страхов, — это наша квартира с родителями.
— Ты один или с кем-то?
Когда прозвучал вопрос, всё тело Страхова затряслось, и голос задрожал. Он уже не успевал анализировать происходящее: он видел то, что так давно хотел увидеть.
— Я с отцом, — трепеща, прошептал Страхов, и его щеки и лоб запылали.
— Что вы чувствуете?
— Страх, — дрожащим голосом проговорил он.
— Что происходит такого, что вызывает у вас страх?
— Он меня бросает, — сдавленным от подступающих слез, сказал Страхов, — Он уходит. Мне кажется, что ему тоже страшно.
— Он что-то говорит вам? — поинтересовался Скородумов.
Страхов коротко кивнул.
— Вы можете это услышать? — уточнил психотерапевт, скрыть радость от удачно разворачивающейся сессии.
— Могу, — уверенно произнес он.
Страхов видел отца, огромного и грозного, ощущал на себе прямой тяжелый взгляд его черных миндалевидных глаз. Отец долго ходил по комнате из стороны в сторону, затем содрогнулся, остановился, присел около крохотного сына, взял его маленькие пухлые ручки и начал говорить. Жене казалось, что он читает по губам то, что произносит отец, и понимает каждое слово.
— Сынок, — мягким шепотом говорил он, — ты самое лучшее, что у меня есть. Как бы я хотел провести с тобой всю свою жизнь. Но я болен. Я надеюсь, что ты это от меня не унаследуешь. Не хочу, чтобы вы с мамой смотрели на меня больного и беспомощного. К счастью, сейчас война. Я поеду туда. Все лучше, чем лежать, как овощ. Да… Не получилось напутствия. Одно оправдание. — с этими словами он потрепал сына по голове, поцеловал в крохотный теплый лобик и, оставив на прикроватной тумбочке какой-то конверт, ушел.
Видение исчезло, Страхов открыл глаза, сошел с листа, прервав терапию, и поспешил в дом матери. Скородумова он уверил в том, что терапия продолжится, когда он подтвердит или опровергнет увиденное, и тот, скрепя сердце, отпустил непослушного клиента.
Страхов в полминуты оказался на пороге квартиры Валентины Валерьевны. Ошеломленная и взволнованная внезапным приездом сына она проводила его на кухню и поставила железный чайник на плиту.
— Мама, — решительно начал Страхов, пытливо глядя на мать, — скажи мне, что ты помнишь о дне, когда папа уехал?
Она обомлела, затем встрепенулась, и мелкая дрожь стала бить по ее полным бедрам. Скрывая нервное содрогание, она опустилась на стул, положила на колени объемный кусок ткани и принялась вязать.
— Ничего не помню, — рассеянно прошептала она, пряча глаза от сына, и насторожилась.
Страхов встал, забрал из рук матери вязание и, присев перед ней, проговорил, смягчившись:
— Мама, ты пятнадцать лет назад мне могла так ответить, и я принял бы этот ответ. Но сейчас скажи правду, пожалуйста. Это очень для меня важно.
Валентина Валерьевна хотела было нарочно рассердиться и пригрозить сыну, но она, как ни старалась, не могла найти в себе сил на игру. Твердый и страшный взгляд сына напугал ее.
— Он сказал, что уезжает на войну, — храбрясь, сказала она и добавила, пытаясь сохранить невозмутимость, — И я тебе это говорила.
— Он ничего мне не оставил?
Раздался пронзительный свист чайника, оповещающий о том, что вода закипела. Валентина Валерьевна бросилась его выключать, но Страхов одной рукой остановил её, а другой отключил газ и снова впился взглядом в мать. Она посмотрела на него глазами, полными слез, но не найдя в глазах сына жалости к себе, охваченная отчаянием, встала, ушла в другую комнату и вернулась оттуда с коробкой, где хранились документы разного рода.
— Вот, — робко произнесла она, протягивая конверт, — он оставил тебе это письмо.
— Мама! — крикнул в исступлении Женя.
Им овладело тревожное и в то же время трепетное чувство. Он старался замедлить реакции и не выхватывать из рук матери письмо, но сознание его так помутнилось, что он точно не понял, как именно он забрал конверт. Помнил только, как развернул его, надеясь, увидеть написанные синей пастой кривым почерком строки, но нашел только выписку из старого банка с номером счета, открытым на его имя.
