— Он, видимо, оставил нам деньги, — со вздохом слепого разочарования произнес Женя.
Валентина Валерьевна почувствовала немедленное облегчение и прилив сил: чувство вины отступило от горла, и она надменно спросила, теша свое уязвленное эго:
— И сколько?
— Узнаю, когда схожу в банк, — пробасил он и тут же исправился.
Валентина Валерьевна не успела объясниться, даже двух слов сказать в свое оправдание. А раз так все сложилось, то и необходимость оправдываться отпала. Вскоре она уже и думать забыла о том проступке перед сыном.
В банке девочка в синем шифоновом шарфе проводила его к нужной стойке и попросила некоторое время подождать.
— Евгений Витальевич, приносим извинения за долгое ожидание, — сладким голоском пропела она, — На вашем счету шесть с половиной миллионов. Желаете перевести на свой основной счет?
Страхов оцепенел от ужаса, охватившего все его существо.
— Что? — рассеянно переспросил он и, когда осознал суть вопроса, задумчиво протянул, — А. Нет. Пусть лежат там. Вы можете сказать, как давно они там лежат и почему я раньше ничего об этом не слышал?
— Вы в нашем банке не обслуживаетесь, видимо поэтому вам не поступала информация, — оправдывалась девушка, — А вы ничего об этом счете не знали? Они лежат с 94 года.
— А кто их туда положил? — затаив дыхание, спросил Страхов.
— Этого я сказать не могу, — с сожалением ответила она, — Могу послать запрос в головной офис. Нужно?
— Нет.
Он уже понял, что деньги были переведены государством для родителей Амира, ведь он и мама никогда не состояли в законном браке, а родители, видимо, по просьбе сына положили их на счет Жени. Путаница с отчеством и фамилией поспособствовала тому, что счет надолго затерялся, и, если бы не выписка, Женя о нем так бы и не узнал. Оставалось только узнать, правда ли то, что он увидел про болезнь.
Когда Страхов вышел из банка, ему пришла смс-сообщение от врача, в котором говорилось, что Измайлов пришел в себя. Страхов прыгнул в машину и приехал в больницу. В дверях его встретил пожилой смуглый мужчина в белом халате, насупившийся и потупивший взгляд. Он кивнул и пожал руку пришедшему посетителю, показал рукой на стоявший металлический бак с синими бахилами и пошел по длинному гулкому коридору к лифту, поднялся на 3 этаж и дошел до одиночной палаты, в которой лежал Измайлов. Когда Страхов увидел друга, его бросило в холодный пот. Тот, кого он так долго искал, лежал на больничной койке, обставленный аппаратами, проткнутый иглами, с кислородной маской на лице. Он был бледен, очень худ и невзрачен. Большая голова с глубокими черными впадинами под глазами висела на высохшей длинной шее. Тонкая бледная кожа обтянула угловатые кости и как будто намертво к ним присохла. Измайлов был слаб и едва ли мог пошевелить хотя бы пальцем руки. Его синие стеклянные глаза медленно моргали, и усталый взгляд стал просвечивать душу.
Врач протянул Страхову амбулаторную карту и обреченно вынес вердикт:
— Такая интоксикация уничтожила почки. Нужна пересадка.
— Я дам свою, — тут же выпалил Страхов, не раздумывая.
Со стороны койки послышались возня, шорох и хриплое «нет». Врач вышел из палаты и запер за собой скрипящую дверь, оставив друзей на едине. Женя присел на край постели и положил свою руку на исхудавшую руку друга.
Вова с трудом выговаривал слова.
— Ты знаешь все?
Женя кивнул. Вова с усилием повернул голову в сторону окна, через которое в палату пробивали согревающие лучи яркого подходящего в зениту солнца.
— Закрыть? — спросил Женя.
Вова отрицательно замотал головой.
— Вова, — начал Страхов, — зачем ты это сделал?
Измайлов опустил глаза, указывая на кислородную маску. Страхов понял и отодвинул ее так, чтобы тот смог говорить.
— Я не знаю, Жень, — задумчиво отвечал Измайлов, — Я уже ничего не знаю. Я должен был быть лучшим режиссёром. Я рад, что все скоро закончится.
Он говорил медленно, в горле у него пересохло, и хотелось пить. Он рассеянно посмотрел по сторонам и заметил на тумбочке бутылку. Страхов понял и это, осторожно приподнял голову друга так, чтобы тот смог отпить воды.
— Все еще может наладиться, — стал уговаривать Женя.
— Нет, — отрезал Измайлов, — Все уже наладилось. Почки мне никто не даст, да и перспектива у меня не очень: суд, тюрьма, опять наркотики.
— Ты бредишь, ты не в себе, — возразил Страхов.
— Нет, — простонал Вова, — я первый раз в себе.
— Там на подоконнике лежит признание. Возьми, — прохрипел Измайлов и добавил, — Медсестра его написала, моя подпись стоит. Пусть того парня отпустят, он же твой клиент, — повторил он и, заметив, что Страхов молчит, сцепив зубы и гоняя желваки на щеках, сказал, растянув сухие бледные губы слабой безжизненной улыбке, — Чего молчишь-то? Я хоть чем-то смог тебе помочь.
У Страхова колотилось сердце, и его самого начало трясти. Он встал так, чтобы Вова не видел его красного лица и скопившихся в глазах слез.
— Прощай, Женька, — бойко проговорил Вова, и с этими словами на его губы легла тихая улыбка мирной грусти.
