"Здравствуйте, товарищ боец! Я не знаю, кто вы — русский, украинец, узбек, казах, киргиз? Но я знаю хорошо, что вы истинный сын великой Родины, что вы герой. Мы гордимся вашими отважными делами. Хотя мы далеко от фронта, сердца наши с вами.
Рука бессильна, чтобы описать варварство фашистов.
За слезы несчастных матерей, за кровь детей, за оскорбленных девушек боритесь до последнего дыхания!
Дорогой боец! Все советские люди самоотверженно трудятся для фронта, для победы. В этом году я окончила десятый класс. Я мечтала поступить в институт и стать художницей. Я хотела своим искусством прославить красоту Родины. Но началась война. Я поступила на завод.
На нашем заводе рождаются все новые и новые герои. Я не желаю оставаться позади. Два моих брата на фронте. Сестра учится. Она будет связисткой. Мать моя занята тем, что подыскивает для эвакуированных детей добрые семьи советских патриотов.
Хотим быть похожими на вас.
С любовью и уваженьем, целуем вас."
Клара Пронина, Бектемир от волнения даже побледнел.
— Пожалуйста, прочти еще раз, — попросил он.
Не шелохнувшись, прослушал Бектемир письмо еще раз.
— Умная девушка. Благородная девушка. Очень правильный путь избрала. Вначале надо сберечь от врага Родину, а для этого надо лить пули, делать винтовки, пулеметы. Узбеки так говорят: каждому делу свое время.
Джигит аккуратно сложил письмо и спрятал его за пазуху. Несколько раз проводил он рукой по шершавому сукну шинели: там ли письмо?
… Наступила ночь. Изредка лениво взрывались немецкие снаряды. Враг этим хотел предупредить — не спим, мол, всегда наготове…
Бектемир не мог сомкнуть глаз. Густая темнота давила на него, холодный ветер гудел в ушах, колол лицо.
Ночь была длинной, бесконечной. Откуда-то доносился приглушенный стон раненого. Л Бектемир ничего не слышал, ничего не чувствовал.
Аскар-Палван, положив голову на его колени, задремал. Что ж, пусть отдыхает солдат. А Бектемир думает о девушке Кларе Прониной. Хорошо бы послать ей письмо. Конечно, он попросят кого-нибудь из русских товарищей написать.
Только все слова должны быть его, Бектемира.
Думает, с чего бы начать. Ищет красивые, звучные слова. А что, если написать ей так:
"Фархад, увидев в таинственном зеркале Ширин, влюбляется. Отправившись в ее страну, он рушит там горы и проводит воду. Дерется с врагом, вторгшимся со своей армией в ее страну. Я увидел вашу красоту в вашем письме…"
Подкрадывается рассвет — бледный, облачный. Над деревьями стелется туман, окутывая голые ветки. Влажный и холодный воздух пронизывает уставшее тело до самых костей.
Бектемир зевнул, погладил затекшие ноги. Вспомнил золотые зори рассвета в родном краю. Но они казались какой-то яркой мечтой и неповторимым, далеким сном.
Солдаты сидели в пыльной одежде, грязные. Некоторые лениво жевали хлеб.
Как обычно по утрам, началась перестрелка.
Когда молоденькая медсестра, полная, постоянно улыбающаяся, перевязывала рану Бектемиру, появился Дубов.
Он ущипнул девушку за нос, потянул за ухо. Девушка недовольно поморщилась.
Дубов засмеялся, шевеля усами.
— Все, что осталось от человека — усы, — съязвила сестра.
— Ну-ну, сестричка, — Дубов примиряюще поднял руку, — не обижайся.
Девушка передернула плечами и ушла.
— Надо с шуткой жить, — сказал Дубов Бектемиру. Кровь живее по жилам течет. Шутка на фронте — большое дело. А не то тоска съест.
Бектемир в знак согласия молча кивнул головой.
— А у "немцев совсем плохо дело, — продолжал Дубов. — На всех кишат вши. Вот недавно я одного видел. Офицера. Он, пьяный, заблудился ночью. Старик один привел его прямо в штаб. Восхищаюсь я нашими старинами! Выросли в трудах и лишениях, а чудеса могут творить. В сердцах огонь у них горит.
Дубов с восхищением доказывал преимущество старого поколения перед молодым.
— А что молодежь? Им бы обниматься с милыми под кустами. Вот и вся забота.
Бектемир хотел возразить товарищу, но Дубов горячо продолжал:
