А как насчет влюбленных, которые часами напролет смотрят друг другу в глаза? Это проявление доверия?
Простой поиск контакта.
Видеть.
Быть увиденным.
ДВЕРЬ АДВОКАТА ФИЦДЖЕРАЛЬДА – в конце серого безликого коридора. Я пытаюсь (безуспешно) не воспринимать это как знак, что меня ждет такое же будущее. На двери нет имени, только номер. Когда я стучу, никто не отзывается. Может, он уже ушел домой? Ведь это было бы просто идеально. Тогда я не был бы виноват в том, что не поступил в Йель и не стал врачом. И ничего, что я на десять минут опоздал, потому что целовался. Я ни о чем не жалею.
Я поворачиваю ручку двери и едва не натыкаюсь на рыдающую женщину.
Она не прячет лицо в ладонях. Она стоит прямо посреди комнаты и судорожно хватает ртом воздух, а слезы текут по ее лицу. На щеках – подтеки туши, глаза опухшие и красные, как будто она рыдает уже давно.
Осознав, что перед ней кто-то стоит, она перестает рыдать и вытирает лицо тыльной стороной рук. Этим она только все усугубляет, испачкав тушью и нос тоже.
– Вы в порядке? – задаю я самый тупой вопрос, который только мог прийти мне в голову. Очевидно же, что нет.
– Все хорошо, – отвечает она. Пожевывая нижнюю губу, пытается пригладить прическу, но снова делает только хуже.
– Вы Даниэль Бэ, – говорит она. – Вы пришли на собеседование.
Я подхожу на шаг ближе.
– Может, вам стакан воды, платок или что-то еще? – Я замечаю пустую коробку салфеток на ее столе рядом с кружкой. На кружке написано «Ассистентки берут дешевле».
– Я в полном порядке. Он там, – говорит она, указывая на дверь кабинета.
– Вы уверены, что… – начинаю я, но она перебивает:
– Я должна идти. Передайте ему, что он – самый чудесный человек из всех, кого я встречала, но я должна идти.
Я говорю: «Ладно», хотя передавать ему это, конечно, не стану.
А еще офис довольно мал. Он, вероятно, и так все слышал.
Она возвращается к своему столу и забирает кружку с надписью про ассистенток.
– И передайте ему, что я хотела бы остаться, но не могу. Так будет лучше для нас обоих.
Она опять разражается рыданиями. И вот я чувствую, как на глаза тоже наворачиваются слезы. Не круто.
Она резко перестает плакать, вытаращившись на меня:
– Вы что, плачете?
Я вытираю глаза.
– Да, вот такая ерунда со мной происходит. Могу расплакаться, когда вижу, как плачут другие.
– Это так мило. – Теперь, когда ее голос не дрожит от слез, он кажется довольно музыкальным.
– На самом деле это настоящая заноза в заднице…
– Следите за языком, – хмурится она.
– Простите.
Кто вообще станет возражать против такого невинного слова, как «задница»?
Ассистентка реагирует на мои извинения едва заметным кивком головы.
– Я никогда больше его не увижу. – Она шмыгает носом, потом вытирает его. – Если бы я знала, как все закончится, я бы вообще не приходила сюда работать.
– Всем хочется предвидеть будущее, – говорю я.
Ее глаза вновь наполняются слезами, хотя она кивает.
– В детстве я больше всего любила сказки, потому что, еще не начав читать, знаешь, чем все закончится. В конце всегда «и жили они долго и счастливо». – Она бросает взгляд на дверь, закрывает и снова открывает глаза. – В сказках принцессы не совершают неправильных поступков.
Дверь позади меня открывается. Я поворачиваюсь, горя желанием узнать, как выглядит самый чудесный человек на свете. Если не считать повязки над правым глазом – вполне обычно.
– Даниэль Бэ? – спрашивает он, глядя только на меня. Он не смотрит на нее даже вскользь.
Я протягиваю ему руку:
– Мистер Фицджеральд. Рад знакомству.
Он не удостаивает меня рукопожатия.
– Вы опоздали. – С этими словами он заходит в кабинет.
Я поворачиваюсь к секретарше, чтобы попрощаться, но ее уже и след простыл.
Я ДОСТАЮ ТЕЛЕФОН из рюкзака. По-прежнему ни пропущенных звонков, ни сообщений от Бев. Может, снова в дороге. Я помню, она говорила, что хочет еще съездить в Калифорнийский университет в Сан-Франциско.
Наверное, нужно позвонить маме. По идее, сегодня я не раз уже должна была ей позвонить. Я пропустила три вызова от нее, когда мы с Даниэлем были на крыше.
Пишу ей сообщение: «Скоро буду дома».
Телефон почти тут же жужжит снова: «Пыталась связаться с тобой 2 часа».
«Прости!» – отвечаю я.
Последнее слово всегда остается за ней, поэтому я жду неизбежного ответа, и он приходит: «Значит, новостей нет? надеюсь ты не питала иллюзий».
Я зашвыриваю телефон в рюкзак.
Порой мне кажется, что больше всего на свете моя мама боится разочароваться. Чтобы этого не произошло, она изо всех сил старается никогда не тешить себя иллюзиями и призывает остальных поступать так же.
