Стоя почти нагим на холме, я созерцал взошедшее. Почему-то не слепило. Спустясь в долину, я отметил про себя: пейзаж неправилен — и этот иллюзорный оазис, и сии подруги, пытающиеся понять суть изображения, но так и не сумевшие постичь пространства; о, занятие было бесполезным.
Я думал о статуе. Звезда шарахнулась за купола города автохтонов, звезда, та самая звезда, тот самый раскаленный комок плазмы, мечты о котором грели меня долгой дурацкой зимой. Снова вынырнул Фобос. Девицы вопили, думая, видимо, что поют, а я прикидывал, какую могу извлечь из всего этого выгоду.
На мне остались только убогие ветхие трусы, чудом державшиеся. Скинув их, заорал в небо. Вой сук был мне ответом.
Тупо шел. Самки — пустые.
Перед тем, как потерять сознание, я вставил оптические оси глаз в зенит. Все.
Сколько же я был там? Часов? Километров? Снов? Мгновений?
Вечность?
Иллюзия. Я — такая же статуя, как и Аркадий. Быть может, он видит похожие сны. Или те же.
Мы? Мы, возомнившие себя покорителями, пахарями Вселенной, кто мы? Горсточка несчастных людишек, возомнивших себя кладезем информации, культуры, — кучка дикарей, спасшихся на какой-то коряге во время наводнения, и считающих себя последним оплотом интеллекта. В том, что Солнце убивает, я вижу теперь глубокий смысл, решение высшего разума, или Бога, если вам так больше нравится. Я умираю в этом призрачном мире; что изменилось бы, если б я умирал в мире, кажущемся не только мне, но и всем прочим, более реальным, чем этот? Марс. Земля. Я наг. Я стою на бархане, Солнце, как видится мне, больше не сокрушает, а нежит. Что дальше?
До чего же здесь удивительно красивый рассвет. Когда смотришь без очков.
Они тебя любят, баюкали голоса. Визгливые интонации исчезли. Как же Аркадий, думал я при всем своем эгоизме. Спасите его. Нет — пели. Нет — жужжали, как мухи. Жужжание не было противным. Странно. Оно усыпляло. Галлюцинации, видимо: фонтан, и девы в белых одеждах наполняют узкогорлые кувшины и уходят, держа их на плечах, — а кто и в руках. Аркадий, не давала мне покоя мысль. Он не совсем умер, не так, чтобы — вот что в конце концов я понял. Моя задача заключалась в осуществлении связи с ним. Статуя, покинутая мной, заносила нож совести все выше над жалким мяском бренного тела. Окликнуть, спросить девиц мне не позволяла ложная гордость. Я знал, что подобное самосозерцание не может продолжаться бесконечно, и рано или поздно мне придется вступить с этими марсианками в контакт.
Песок. Господи, как же мне хреново на этом дурацком Марсе под его карликовыми лунами, видимыми зачастую и днем.
Измельченная ветрами и временем мелкая осадочная горная порода шлифовала тело, кожа приобретала чувствительность, неведомую ползающим по поверхности планеты землянам. Когда-то я всерьез задумывался над тем, чтоб снять лишний эпителий с тела, точнее, с подушечек пальцев рук и ног при помощи очень мелкой шкурки — таковая у меня наличествовала, это было немецкое изделие великолепного качества. Теперь же хотелось закутаться, местный суховей был вовсе не так уж и благоприветлив, — любитель фантастики середины двадцатого века был бы разочарован.
Я сидел на невзрачном холмике, назвать эту кучку песка барханом было, пожалуй, преувеличением. Рядом возвышалось его миниатюрное подобие, тоже не бархан и не дюна, а некое не очень большое возвышение. Фобос начал очередной стремительный полет. На горке, располагавшейся рядом со мной, лежали какие-то малопонятные шмотки.
— Вам следует одеться, — негромко сказала одна из девушек, интересующихся водой.
— Зачем? — лениво спросил я. — Властителю Марса да будет угодно принять меня в натуральном облике. Мне нечего стыдиться. Вряд ли вид моего тела шокирует его. Вы же, прекрасная автохтонка, носите одеяния не оттого, что стесняетесь наготы, а делаете это просто ради удобства, в частности, защищая тело от горячего сухого ветра?
Дева была вынуждена согласиться со мной.
Здесь, уважаемый читатель, мне придется сделать лирическое отступление. Это чисто лингвистический вопрос; думаю, вам вряд ли будет интересно вникать в тонкости марсианских языков. Необходимо понять лишь одну-единственную вещь: Землей, Эартхом, Лэндомом, Террамом марсиане называют свою родную планету. Это для землян Марс — Марс. Для марсиан — Земля.
Нет Земли, гласит общепринятая идеология, нет никакой Земли, кроме той Земли, данной великим Нксом. Земля — единственная планета, обращающаяся вокруг дающего жизнь светила. Такие вот пирожки.
Более глубокая ступень познания (сие тайна, но уж расскажу вам) дает понять посвященным второго уровня, что Третья Луна не есть ложь. С этим спорить не так-то легко, данной ереси не одна тысяча лет. «Отрицать ее (3-ю Луну) так же глупо, как утверждать, что стакан невозможно опорожнить в принципе, — говорил легендарный Чм, пророк Нкса, — два в одиннадцатой степени лет пройдет, и Он явится убить ее». — С этими словами Чм, по преданию, стакан таки допил и ушел. Немало мы Его ждем, братья и сестры, но говорят мудрые: ждите, ждите. Ждем!