– …так как сила ведьмы напрямую связана с фазами луны. Невербальные заклинания требуют особой концентрации и энергии, поэтому проще всего поддаются изучению именно в полнолуние. – Профессор Дженкинс монотонно зачитывала строки из учебника и зевала. Похоже, она не хотела присутствовать на паре в восемь тридцать утра не меньше нас. Невербальные заклинания – самый сложный раздел практической магии, если не считать запрещённых заклинаний, которые, разумеется, никто студентам не преподавал. Невербальные заклинания начинались на последнем курсе и в основном касались теории, потому что за всю историю существования академии они мало кому из студентов были под силу. Единицы ведьм и ведьмаков осваивали подобную магию, и порой на это уходила половина жизни. Мне, как и всем остальным на курсе, невербальные заклинания не подчинялись. Возможно, по этой причине профессор Дженкинс никакого интереса к предмету не выражала, практику проводила спустя рукава, оставляя нас отрабатывать заклинания самостоятельно. Кто-то говорил, что всё потому, что она сама не владела искусством невербальных заклинаний, я же считала, что она просто не хотела тратить на нас своё время.
Я сидела в последнем ряду и листала книгу про фамильяров, которую взяла в библиотеке, когда готовилась к ритуалу. Н. М. Фокс, автор монографии, очень много рассуждал о преимуществах и недостатках разных фамильяров, раздавал советы о том, как проводить ритуал, чтобы Поток привёл к ведьме сильного и наиболее престижного фамильяра, но ни слова не говорил о том, как от фамильяра избавиться.
Я хмыкнула, дочитывая абзац. Иными словами, Надзор может взять вашего фамильяра в заложники и с его помощью превратить вашу жизнь в ад. Мама всегда говорила, что причинять вред чужому фамильяру – самая низкая подлость, которую может совершить человек. Надзор, как выяснилось, подлостей не боялся.
Пролистав книгу до конца и так и не найдя ничего про то, как избавиться от фамильяра – вариант, который включал смерть последнего, разумеется, мне не подходил, – я открыла мамин гримуар. У неё их было два. Один – поддельный – забрал Надзор, а второй – тот, что держала сейчас в руках, – я забрала из нашего семейного тайника, после того как всё было кончено. Я перелистывала знания десятка поколений нашей семьи и остановилась, когда добралась до страниц, исписанных маминым почерком. С нежностью провела кончиками пальцев по страницам – аккуратные буквы складывались в заклинания, разноцветные заметки на полях подсказывали и направляли.
Я скучала. Как же я скучала.
На глаза навернулись слёзы, я нахмурилась и быстро побежала вперёд по страницам, чтобы не дать себе расчувствоваться. Не время и не место.
Над маминым гримуаром я просидела до конца лекции, но так и не нашла ничего про фамильяров, если не считать сам ритуал, который я провела. Нашлась только одна маленькая приписка на странице, где мама рассказывала о том, как призвала Руту. Судя по дате, маме тогда было семнадцать лет: «Зачем нужны фамильяры? Я поняла это, едва взглянула в жёлтые глаза Руты: Поток привёл ко мне частичку моей души, чтобы я больше никогда не была одинока».
Жаль, я не могла сказать того же.
Я медленно намазывала «Мармайт»[4] на тост и смотрела в огромное витражное окно столовой. На нём единорог пронзал длинным винтовым рогом солнце. Студенты поговаривали, что в лесах вокруг академии единороги водились, но на деле никто никогда их не видел. Как и вампиров. Забавно. Я опустила взгляд ниже, туда, где на тёмных деревянных панелях выделялись золотые рамы с портретами великих ведьм и ведьмаков, окончивших Стоунклад. Среди них было знакомое лицо Мелинды Блэквуд – моей прапра-сколько-то-бабки, основательницы ковена Блэквуд. Если приглядеться, можно было увидеть, что они с мамой похожи – одинаковые носы с горбинкой, острые скулы и тонкие губы с приподнятыми уголками. И глаза – карие, миндалевидные, точно как у меня. На этом сходство заканчивалось. Мелинда была бледна, собирала светлые волосы в строгий пучок и смотрела тяжело, даже грозно. Светлых бровей и ресниц было не видно на бесцветном лице. Мама же носила распущенные чёрные кудри, была смуглой и обожала красную помаду. В ковене Мелинду уважали, даже почитали, но вспоминать о ней лишний раз почему-то не любили. Думаю, если бы я не пялилась на этот портрет четыре года подряд за завтраком, обедом и ужином, то даже бы не разглядела сходства.
Правее, среди десятка незнакомцев, висел портрет Корнелиуса Клиффорда. Главный прокурор Надзора – и по совместительству папаша Генри – смотрел на столовую презрительным взглядом, а меня воротило от одного его вида. Чёрные волосы с проседью, прямой нос, точь-в-точь как у Генри, низкие, густые брови и серые глаза, которые до сих пор снились мне в кошмарах.
– Ты пойдёшь? – спросила Джиа, судя по тону, уже не в первый раз.
Я перевела на неё удивлённый взгляд.
– А?
Джиа закатила глаза, забросила в рот пару оливок и нетерпеливо повторила:
– Сегодня Генри в гостиной на третьем этаже устраивает ночь кино, будем смотреть классику ужасов. Ты пойдёшь?
