Стояла самая жаркая пора лета. Ребятня плескалась в озере, а затем подставляла усыпанные бисеринками воды спины жарким лучам белоликого солнца. Старики грелись на солнышке, вспоминая молодость. Женщины, утомленные зноем, по вечерам собирались у колодца больше ради разговоров, чем по хозяйским хлопотам. Охотники готовились к грядущей поре большой охоты. Но все они: дети и старики, женщины и мужчины – обсуждали молодого шамана, которому предстояло произнести свой первый алгыс к Баай Байанаю на исходе лета. Весть об этом событии занимала жителей улуса даже больше, чем с небывалым размахом прошедший Ысыах.
Ледяные струи, стекавшие по белым бокам ледника, смыли с души Тураах черную зависть, и многочисленные хвалы юному шаману, доносившиеся со всех сторон, больше не ранили ее. Тураах занимала теперь новая задача – оберег.
Долгое время она кропотливо отбирала материалы, и вот наконец все было готово.
Тураах разложила на бревне собранные сокровища.
Три сплетенных из белого конского волоса узких шнурка. Она сама вычесала белогривого отцовского конька Бигеатааха, чтобы свить нити.
Круглая пластина из меди с отверстием у самого края, которую Тураах хранила в берестяной коробочке с бусинами и иголками.
Небольшой треугольный лоскут волчьего меха – обрезок, оставшийся после выкройки шапки.
И самое драгоценное – отросток оленьего рога. Отец, приезжавший на Ысыах, привез сброшенные оленьи рога, из которых он мастерски вырезал фигурки. Чтобы добыть небольшой кусочек, Тураах взялась починить папины штаны и кафтан, обновила потершуюся вышивку на вороте и подоле его праздничной рубахи.
Полюбовавшись на разложенные вещицы, удаганка взялась за дело.
– Да будет благосклонен к тебе великий Юрюнг айы тойон, да освещает белоликое солнце твой путь во всех Трех мирах!
Медная пластина, впитавшая тепло рук, скользнула по шнурку. Тураах, медленно раскачиваясь, взяла отросток оленьего рога.
– Да не оставит тебя дух-покровитель – могучий таежный красавец Олень! – тонкие пальцы удаганки ловко обмотали узкую часть рога вторым шнурком. Продолжая напевать, Тураах крепко зафиксировала рог хитрым узелком.
– Да не будет власти над тобой у болезней, дурного глаза и коварных детей Арсан-Дуолая[27]! – Свернутый в кисточку волчий мех тихонько раскачивался на третьем шнурке.
– Да хранит тебя мать всего живого – великая Ан Дархан хотун!
Тураах сплела три шнурка воедино, собрав амулет. Пальцы пульсировали теплом и силой. Удаганка сжала оберег в ладонях и улыбнулась: лучшего подарка для готовящегося встать на путь шамана Табаты и быть не могло.
Оставалось самое трудное: выгадать момент, когда поблизости не будет Тайаха, и преподнести дар Табате.
Ноги вросли в землю. Руки-ветви раскинуты в стороны. Шалун-ветер, петляя между аккуратными молодыми рожками, треплет крону волос. От корней по вздутым жилам поднимается сок, пульсируя в сердцевине теплом, расходится по ветвям. «Я могучий тополь, – осознает Табата. – Может, Тураах совьет гнездышко в моих ветвях?» Он смеется: весело шелестят листья тополя.
«Там-пам-пам-ТАМ! Там-пам-пам-ТАМ-па!» – дрожит земля. Стук копыт? Шаманский бубен? Сердце? Соки земли, подчиняясь ритму, бьются в жилах. Качаются ветви, перешептываются листья. Словно струна, пронзающая весь мир, стоит тополь на перекрестке: корни уходят глубоко в Нижний мир, крона пронзает семь небес Верхнего мира.
«Я – весь мир», – Табата закрывает глаза, вслушиваясь в сказания, напеваемые ветром.
Рыжие искры костра поднимались высоко в небо, словно стремились унестись вверх, пополнив звездные стада. Их близнецы-отражения, наоборот, опускались в темную гладь озера. У костра неподвижно замерли две фигуры: стремительно иссохший и сгорбившийся за лето, увенчанный рогами Тайах-ойуун и вытянувшийся, но все еще подростково-угловатый Табата. Вторую ночь шаман и его ученик просиживали у костра почти без движения. Вторые сутки Лось и молодой Олень не показывались в деревне, и жители улуса не осмеливались приближаться к стоянке ойууна. Шаман и его ученик постились: Тайах-ойуун готовил Табату к посвящению в шаманы.
Тураах тоже не могла уснуть эти две ночи: в движении ветра, в шорохе травы, в треске с поедаемых пламенем сучьев – во всем ощущалось движение силы. Сидя на большом поваленном стволе сосны, она смотрела на пляску шаманского костра, на чернеющую рядом озерную бездну и отбивала ладонями по гладкому стволу тихий ритм. Справа от нее лежал оберег, приготовленный для Табаты.
На восточной окраине улуса красноватым сиянием подсвечивалась кузня Чорруна: подмастерья тоже не спали, занятые работой. Мелькали тени, время от времени по спящей деревне звонко разносились удары молоточков и шипение воды. Кузнецы по-своему тоже принимали участие в большой охоте, изготавливая наконечники для стрел, острые и крепкие охотничьи ножи, гарпуны и металлические колья для ловушек. За свой труд они могли рассчитывать на долю в добыче и благодарность охотников.
