– Это ты виновата, – не своим голосом прошипел Табата. За его спиной толпились мертвецы, вперив в удаганку белесые глаза.
– Ты виновата… – эхом отозвались они.
Мертвецы качнулись и двинулись на Тураах. Она попятилась – и вдруг очутилась на лесной прогалине.
Алая от крови земля, сломанный охотничий лук на камнях и – ни души.
– Будь проклята эта охота! – прогремело в вышине.
Розоватый свет проникал через многочисленные щели, заливал уутээн. Снаружи мерно шелестели зеленые кроны осин, подернутые желтизной.
Сон. Всего лишь сон. Тураах села, провела руками по лицу. Неживые глаза матери, окровавленная земля, царапающий стены прогнившего арангаса мертвец, Табата…
Могут ли видения удаганки быть только снами?
Тураах выбралась через прореху в крыше уутээна и посмотрела на восток. Между стволами на розовом полотне неба заплясал пламенный бок солнца.
– Да ведь сегодня начнется большая охота! – Тураах спрыгнула на землю и помчалась в сторону улуса. Нужно предупредить Табату.
Брякнули накладки на кафтане наставника, прогоняя страх. Только на губах остался его легкий привкус. Тайах-ойуун тяжело поднялся с колен – ярко-оранжевый кругляш солнца, угодив в ловушку, забился в ветвистых рогах шаманьей шапки. Земля загудела, откликаясь на низкое пение Тайаха и ритмичные удары в бубен. Повинуясь мелодии, в животе у Табаты задрожала до предела натянутая тетива.
Обмакнув тонкие полосы кожи, венчавшие колотушку, в воду, Тайах двинулся вокруг Табаты посолонь. Ритм, отбиваемый ойууном, то замедлялся, то переходил в бешеную скачку. В перерывах между ударами шаман взмахивал над головой ученика поводьями колотушки, орошая лицо Табаты ледяными каплями.
Задрожав глубоко в горле, пение стихло, и Тайах-ойуун севшим, надорванным голосом заговорил слова посвящения. Табата вторил ему.
Когда вставшее солнце из оранжевого стало белым, ойуун с силой ударил в бубен: гулкий звук заполнил мир, достигнув и неба, и подземных глубин. Тайах снял с ветвей росшего рядом тополя белое одеяние, накинул его на Табату, затем увенчал его голову ритуальной шапкой с аккуратными рожками молодого оленя.
– Встань, ойуун Табата! – торжественно произнес он. – Пора произнести первый алгыс.
Дрожащими руками приняв пахнущий свежим деревом бубен и маленькую колотушку, поднялся с земли Табата-ойуун.
Тыгын переминался с ноги на ногу в строю охотников – и очень гордился этим. По правую руку от него стоял Бэргэн. Гибкий и сильный, вечно улыбающийся, Бэргэн слыл бесстрашным охотником. В улусе рассказывали, что уже на пятнадцатой зиме он спускался в берлогу за тушей убитого медведя[28]. Тыгын выпрямился, стараясь повторить позу Бэргэна. Увы, до жилистого охотника низкорослому и щуплому Тыгыну было далеко.
Сегодня Бэргэн был особенно воодушевлен: произносить алгыс на удачную охоту предстояло его младшему брату.
Тыгын поправил сползавший с плеча тяжелый короб со стрелами и вздохнул. Табата на две зимы младше, но уже стал ойууном. А зайчонок-Тыгын в свои четырнадцать зим впервые идет на большую охоту. Тыгын был трусоват. Дурацкое прозвище «зайчонок» прилипло к нему именно поэтому: проверяя силки, он услышал треск в кустах и вскрикнул: «Медведь!» В тот же миг из зарослей показался старик Сэмэтэй с пойманной лисицей в руках. Ну и хохотал же тогда старик: мертвую лису за лесного хозяина принять! А то, что круглобокий Сэмэтэй в ширину от медведя отличается мало, никто и не подумал… Сэмэтэй со смаком рассказал эту историю у костра. А потом еще раз, и еще. С тех пор иначе как зайчонком Тыгына и не называли. Хотелось сбросить обидное прозвище, поменять шкуру. Вот покажет себя Тыгын на охоте, и тогда…
В толпе за спиной послышался взволнованный шепот. Тыгын вынырнул из потока тревожных мыслей и огляделся. От озера шел облаченный в белое Табата. Молодой ойуун так и светился: не поймешь – то ли сила шаманская в нем плещется, то ли белое одеяние отражает солнечные лучи. За ним, опираясь на сучковатый посох, медленно ступал Тайах.
Тыгын восторженно ухнул и улыбнулся пришедшей в голову мысли: Табата только сегодня, после первого алгыса, станет настоящим шаманом. И судьба Тыгына замерла на развилке. Покажет себя отважным и ловким на охоте – быть ему в рядах добытчиков, нет – прогонят к рыбакам или пастухам. Что, если это не просто совпадение?
Он в очередной раз поправил сползший короб и загадал: «Пусть улыбнется нам обоим сегодня богач Байанай!»
Пронесшись между юрт и хотонов, Тураах стала спускаться к озеру. Скорее, скорее… И вдруг остановилась: слишком тихо, слишком пусто вокруг.
– Там! – по холодной глади озера разнесся мощный голос бубна. Алгыс начался. Опоздала. Что же делать?
Тураах развернулась и бросилась наверх, на песнь бубна, но сделать успела только несколько шагов. Над головой пронеслась черная тень: круто спикировав, Серобокая забила крыльями, преграждая путь.
– Кра! Вмешаешься в алгыс – поср-рамишь юного ойууна и его наставника! Как Табата поведет за собой народ, если словам его не будет веры?!
Тураах сердито крикнула, пытаясь обойти Серобокую:
