Туман не расступался, но память Тураах воскрешала виденное. Ужас в стекленеющих глазах Тыгына. Ярость Сэмэтэя – прикрытие для боли. Она вспоминала, и страх заставлял каждый волосок на теле вставать дыбом. Где тут искать ответы, когда все внутри рвется: беги прочь. Удаганка прикусила губу сильно, до ржавого во рту – и ее выбросило из кровавого тумана на лесную поляну.
Она сжалась, стараясь унять дрожь и совладать с подступавшими слезами, но ощущение опасности не пропало. Тураах всем телом ощущала полный ненависти взгляд. Не тот, ставший привычным, взгляд желтых глаз. Другой.
– Снова готовишь кровавый пир, удаган? Одного тебе мало было? – голос Табаты был непривычно холодным и жестким.
Не заметила. Не учуяла его приближения. Слишком глубоко ушла в красный туман, провались он пропадом! Превозмогая тяжесть чужой, навалившейся на плечи силы, Тураах поднялась.
– О чем ты, Табата? – она уже все поняла. И это понимание ошеломило куда сильнее, чем давление силы ойууна. Бывший друг, разделявший все проказы и наказания, был уверен: смерть охотников на ее руках.
– Не смей притворяться, что не понимаешь!
Воздух искрил от ненависти, она окутывала Табату, словно кокон. Стена. И глаза у Табаты бешеные.
Слова не помогут. Бесполезно.
Она потянулась вперед, кинулась всеми своими помыслами к Табате. Стрелой разрезала звенящий воздух.
– Не я! Я пыталась предупредить! Помочь! – беззвучно кричала Тураах, отчаянно бросая в ойууна воспоминания. – Вот, вот, смотри: вещий сон; я бегу к тебе, задыхаясь, а потом… решаю повременить; вот жду, выглядываю тебя, Табата, после алгыса, но ты исчезаешь; вот слежу за охотниками глазами сестер-ворон, но не успеваю, не успеваю вмешаться… Вот она вся я, перед тобой, как на ладони! Бери мою память, ну смотри же! Смотри!
Преграда, окружавшая Табату, не поддавалась. Тураах билась в невидимую стену, раздирая душу до кровавых ссадин. Открылась, как никогда и ни перед кем не открывалась. Табата был глух и слеп. Он видел перед собой врага.
Тураах, уже почти безнадежно скребущаяся в стену (пусти меня! пусти!), уловила сгущающуюся тьму в глазах ойууна. Отпрянула почти в тот же миг, когда обкусанные губы Табаты выплюнули:
– Ведь это твоих рук дело, удаган Тураах!
И шаман ударил.
Чоррун занес тяжелый молот для удара по пышущей жаром заготовке – и напряженно замер. На руках его проступили жилы, но кузнец, не замечая боли в налившихся мышцах, прислушивался к чему-то неведомому, доступному только ему. Подмастерье, державший щипцами раскаленную заготовку, удивленно поднял глаза на мастера.
– Что они творят! – громыхнул Чоррун. – Тимир, где тебя абаасы носят, перехвати-ка!
Тимир, возникший из клубов пара, ухнул, принял тяжелый молот из рук мастера и вопросительно взглянул на Чорруна, но он, ругаясь последними словами, уже хромал прочь из кузницы.
Младшие подмастерья, раскрыв рты, замерли у мехов. Тимир, привыкший без лишних слов исполнять приказы Чорруна, прикрикнул на них:
– Что встали, коровьи дети, а ну качать! – замахнувшись, он с силой опустил тяжелый молот.
– Несмышленые желторотики! – ворчал Чоррун, припадая на поврежденную еще в юности ногу. Он спешил изо всех сил, спешил туда, где, мешаясь друг с другом, вздымались две противоборствующие силы. – Я вам что, нянька? Куда абаасы унесли старого Лося, будь он неладен!
Тураах успела вскинуть руку в защитном жесте, и вовремя: удар был так силен, что ее отбросило на полшага.
– Одумайся, Табата! Давай поговорим! – крикнула она.
Шаман топнул – земля задрожала, камни у его ног пошли в пляс. Ненависть умножала силу Табаты.
«Да он убьет меня!» – с ужасом подумала Тураах и дала себе волю. Снимая запреты, разрушая все преграды, мощным потоком хлынула сквозь нее сила. Ветер взметнул черные косы, вихрем заходил вокруг худенькой девичьей фигуры.
Ойуун сделал стремительный выпад. Веками дремавшие в земле камни вырвались из своей черной колыбели и с гулом понеслись на удаганку. Ураганный ветер, поднятый Тураах, устремился им навстречу.
– Прекратить! – гаркнул Чоррун, выскакивая на поляну. В тот же миг раздался оглушительный грохот: земля и ветер сшиблись в танце. Затрещали деревья, сгибаясь под гнетом сил.
Тураах ударило в грудь, и, не устояв, она опрокинулась на спину. Где-то вскрикнул Табата, сметенный взбесившимися стихиями.
Старая ель с треском лопнула посередине и обрушилась на поляну. Мир потонул в поднятой пыли.
Все затихло. Только какой-то сдавленный хрип слышался в стороне.
Сквозь тьму проступили ощетинившиеся в небо верхушки деревьев. Тураах шевельнулась. Тело пронзила боль, но боль терпимая. Собравшись с силами, она осторожно поднялась. Ватные ноги держали плохо, лицо и руки были исцарапаны. Но доносившиеся откуда-то слева хрипы тревожили удаганку куда больше, чем мелкие царапины и почти иссякшие силы.
Тураах огляделась. Среди оседающей пыли, опираясь на подобранный сук, у рухнувшего дерева стоял странно скособоченный Табата. Смотрел на что-то, скрытое от удаганки ворохом бурелома. Предчувствуя страшное, Тураах двинулась к нему.
