Солнце в силках полностью

Чем не угодили тебе охотники, Баай Байанай? Или я прогневил тебя? Но я слышал, клянусь, слышал твой громовой хохот в шелесте листвы. Вспенились от него древесные соки, забурлили радостью в каждой жилке осин и тополей. В каждой моей жилке.

Не верю в твой гнев, Хозяин Леса! Другое здесь что-то. Непонятное.

Медведица эта… Каждый день входил я в твои обильные чертоги, слушал лес. Кому, как не мне, знать: никогда не бродила она по лесным тропам. Ни она, ни ее медвежонок. И сейчас не бродит. Не осталось ни следа ее лап, ни туши. Я знаю, чувствую это, хоть и не был на залитой кровью поляне.

Кому тогда вспорол брюхо озверевший от горя Сэмэтэй? И пылающие желтым огнем глаза, о которых все твердил старик… Не бывает таких глаз у косолапых обитателей чащи!

Чья черная воля настигла людей на таежной тропе?

И почему молчишь ты, богач Байанай, оставляя меня теряться в догадках?

Идут. Табата поднялся и вышел из урасы в ночь. Он ждал их, знал, что придут. Это читалось в безумном взгляде старика Сэмэтэя. Приближались шумно, открыто – значит, будем говорить.

У тлеющего костра изваянием замер Тайах-ойуун. Табата благодарно кивнул наставнику и обернулся, прямой, как стрела, к тем, кто шел задавать вопросы.

Их было немного. Сэмэтэй, его сыновья, Эркин и Эрхан, еще несколько добытчиков, тетка погибшего Тыгына. И… Бэргэн. Табата вздрогнул. Неужели и ты, брат? За спиной Бэргэна бугрилась мощная фигура кузнеца Чорруна, неведомо зачем увязавшегося за охотниками.

В нескольких шагах от костра они остановились, Сэмэтэй шагнул вперед. Лицо его, изодранное медвежьими когтями, было страшно, еще страшнее была тьма в глазах.

– Шаман! – прорычал старик в напряженной тишине. – Твой алгыс обернулся проклятием для наших семей. Есть ли тебе что сказать?

Вопрос разил вернее стрелы. Чувство вины, и без того давящее на плечи, под взглядами пришедших наливалось тяжестью почти нестерпимой. И все же… Табата знал: его алгыс был услышан и принят. Не он навлек беду. Только это и помогало не сломаться, не отвести взгляд.

– Я виноват, – признался Табата. Голос его звучал ровно, но чего это стоило! – Я принял на себя заботу о вас и ваших семьях, но не увидел грядущей беды. Не почуял, не предостерег. В этом моя вина, и я готов за нее ответить. Но – только в этом. Не я наслал на вас медведицу, дархан Сэмэтэй.

– Медведицу?! – взревел старик. – Это была не медведица! Мне ли, бывалому охотнику, не знать? Это был демон, абаас со сверкающими глазами! Кто мог вывести это порождение мрака на наш путь?

Охотники за спиной старика тревожно зашевелились, но Табата смотрел только в подернутые тьмой глаза Сэмэтэя. В них полыхало звериное. Дай Табата слабину – почует старик, растерзает голыми руками.

– Не я натравил на вас зверя, – твердо повторил Табата. – Я молил лишь о богатой добыче, и Байанай откликнулся: сколько пушной дичи вы привезли, охотники?

– Слишком велика цена! – выкрикнул Эркин.

– Я осталась с детьми без кормильца! – горько воскликнула тетка Тыгына.

– Не настигнет ли прочих охотников та же участь?

Толпа за спиной Сэмэтэя подалась вперед, загудела.

Тут вперед вышел Бэргэн, встал между братом и людьми.

– Охотники! Только послушайте себя! – сильный голосе заглушил несшиеся из толпы крики. – Испокон веков добытчиками становились сильные, ловкие и отважные! Лучшие! И они погибали в лесах. Охотиться – не кобылу доить. Отец Тыгына, превосходный добытчик, несколько лет назад был затоптан лосем, а прошлой зимой косолапый задрал двоих. Кто из нас не носит шрамов? Стоит ли винить в случившемся шаманов?

Пристыженные охотники согласно закивали, только взгляд Сэмэтэя зло метался между Табатой и Бэргэном.

– Тебе, брат ойууна, хорошо говорить, – прорычал он, – ты невредим остался! Тебя не было с нами! Ты не видел горящих глаз исчадья тьмы! Это была не медведица! Абаас! И я хочу знать, кто открыл ему путь? Кто вел его? Кому, как не ойууну, знать ответ на этот вопрос?

Бэргэн сделал нетерпеливое движение, желая сказать, но Табата остановил его, вскинув руку: