Тимир метался по кузне, угрюмо поглядывая то на ряд молотов всевозможных размеров, то на распростертое на наковальне тело. Злая шутка! Ему хватило бы мастерства выковать даже самую замысловатую деталь, но починить изломанное тело Чорруна он не мог. Мышцы, вены, кости, легкие и сердце за пределами его мастерства. Впору было плакать от бессилия.
– Пе-перестань… метаться и сядь, – прошептал вдруг Чоррун. Тимир от неожиданности запнулся на ровном месте и чуть было не снес инструменты.
– Молчите! Я послал за Тайахом, он поможет. Только дождитесь!
– Да брось… Тимир, – кузнец говорил с мучительными паузами, в груди у него шипело и свистело, но он вымученно улыбнулся. – Меня… не переплавишь… Не… перекуешь уже. Не нужен… мне… шаман! Без него… умру.
Тимир хотел было возразить, но Чоррун глянул так, что он сразу понял: ослушаться нельзя. Тимир выглянул из кузни и распорядился никого не пускать. Даже Тайаха-ойууна.
– Кузня… твоя, – выдохнул Чоррун вновь подошедшему Тимиру и устало прикрыл глаза. Подмастерье отвернулся, пряча слезы. – Скорей бы… Да… Тимир… Присмотри… за Тураах…
Тимир удивился: за Тураах? С чего бы это? Не замечал он за кузнецом особого интереса к девочке, гуляющей по Нижнему миру, как по опушке леса. Переспросить?
За стеной громыхнуло, раздался возмущенный окрик, и в кузню ворвался, сверкая глазами, высокий тощий паренек. Взъерошенный, с испуганно сверкающими глазами. Подскочивший Тимир не сразу признал в нем Табату.
– Наставник Тайах! Они же убьют ее! – Табата, вложивший в крик все свое отчаяние, запнулся, поняв, что старого ойууна здесь нет. Взгляд его уперся в распростертого на наковальне кузнеца, голос оборвался, и последнее слово он едва прошептал: – Тураах…
Тимир сжал кулаки. Снова она? Да что же, абаасы вас всех раздери, здесь происходит? С наковальни раздался голос мастера Чорруна. Слабый, но твердый:
– Неси меня туда, Тимир. Срочно.
– Но…
– Неси! Неси так… чтобы я дожил до места. И еще немного… Мальчик… шаман снимет боль.
Табата, завороженно глядя в полуоткрытые глаза кузнеца, кивнул.
За полу платья потянули. Сначала робко, потом настойчивее. Выйдя из оцепенения, Тураах с удивлением заметила у ног Няджы Нянгху, цепляющуюся ручками за вышитый подол. Иччи хотона, Няджы в доме не показывалась. В круглых глазах старушки сверкали слезы.
– Сюда идут, с огнем, – испуганно пролепетала Няджы Нянгха, – в сердцах черно. Уходи, Тураах, уходи…
Едва прошептав, она метнулась в хотон, забилась в свое гнездо, подальше от страшных людей.
Тураах прислушалась. Далеко. У нее есть еще время до их прихода.
Что же делать?
Рассеянно оглядев дом, улыбнулась снегоступам отца, сиротливо висевшим на стене в ожидании хозяина. Хорошо, что отца нет в улусе: Таас не смог бы оставить дочь в беде, и тогда… Даже страшно подумать, к чему бы это привело.
И мать… Такая беззащитная, раскинулась на постели. Правая рука покоилась на округлившемся животе. Бремя мать носила гордо, но тяжело. Весть о смерти охотников так потрясла ее, что она разболелась, почти перестала выходить из дома. Тураах отпаивала ее целебным отваром, навевающим сон, поэтому о последних событиях мама ничего не знала.
Няджы Нянгха права: нужно уходить, не то под ударом окажется и мать, и нерожденная сестра. Но сбежать? Нет, это не выход. Да и некуда…
Решившись, Тураах встала и тихо скользнула к двери. Обернулась на пороге, еще раз бросив взгляд на снегоступы, на мать, на теплый клубочек у нее под сердцем…
Сестра. Тураах вернулась к своему орону, пошарила на балке у своей кровати и вынула небольшие ножницы. Свои, детские. Удаганка улыбнулась грустно и воткнула их в перекладину кроватки, стоящей у постели матери[31].
Будь счастливой, малышка!
Удаганка вышла в сгустившиеся сумерки и горько усмехнулась. Она так хотела, чтобы ее заметили. Вспомнили, что не только Табата встал на путь силы. Чтобы и ей позволили быть полезной племени. Бойтесь своих желаний: им свойственно исполняться. Но совсем не так, как вам хотелось бы. Тураах заметили, да только для того, чтобы обвинить во всех свалившихся на племя несчастьях. Обвинить и…
Ноги подгибались, Тураах было страшно. Страшно за себя, за то, что ждало ее впереди. Но что-то подсказывало: побежишь – оно тебя настигнет и не пощадит. Встретишь опасность лицом к лицу… Что случится тогда, удаганка не знала. Но так было правильно.
Во тьме тихо прошуршали крылья. Серобокая вернулась вовремя, именно тогда, когда ее поддержка Тураах была просто необходима. Вместе они двинулись навстречу приближающемуся свету огней.
Эркин шел впереди жужжащей, как растревоженный улей, толпы. Огонь в его руке пылал, обдавая правую щеку жаром. До юрты Нарыяны оставалось всего ничего. Толпа редела: отставали женщины и трусливые юнцы. Эркина это даже радовало: не будут мягкосердечные путаться под ногами.
Девчонка должна ответить за смерть брата, за слезы матери и вмиг постаревшего, сломленного горем отца! Он выволочет ее наружу, где бы она ни пряталась, и заставит сознаться. А потом умоется ее кровью!
