Ричард попытался возразить, заколебался, но потом выпалил: 'Нед, по твоим словам, у меня существовал выбор. Так вот, если бы от меня зависело заново все пережить, сделал бы точь-в точь!'
Эдвард постоял, глядя на брата сверху вниз. Выражение его лица было мрачным и вымотанным, но на этот раз лишенным привычной насмешливости. 'Знаю, Дикон... и с прошлого года я стал воспринимать твою преданность само собой разумеющимся явлением, доверять тебе, как никому другому ранее... Даже Эдмунду'.
Ричард потерял дар речи, вызвав у Эдварда хохот: 'Бога ради, не задумывайся так глубоко'.
'Сложновато', - хрипло отозвался Ричард и, обводя рукой уже переполненный общий зал, скрипящий от обилия используемых иностранных языков и подернутый туманом от раскуриваемых трубок, '...принимая во внимание все, полученное в награду за мою преданность!'
Глаза Эдварда посветлели от внутреннего язвительного смеха: 'Ты все выдержишь, черт тебя побери, выдержишь'.
Он наклонился, поднимая со скамьи плащ. Тот пребывал в гораздо более сносном состоянии, чем у брата. Эдвард не разделял сомнений Ричарда в принятии щедрости Грютхюзе.
'А сейчас забирай эту терпеливую и прелестную проказницу в постель и на несколько часов постарайся забыть об Уорвике, братце Джордже и маленькой кузине, на которой должен был жениться'.
Ричард различил смутную просьбу о прощении в только что произнесенном пожелании, подразумеваемое невысказанное сожаление. Он улыбнулся.
'Идите с Богом, мой сеньор'.
Эйр,Бургундия. Январь 1471 года.
Филиппу де Коммину, лорду-канцлеру Бургундии исполнилось лишь 25 лет, но никто не пользовался большим, чем он уважением и доверием человека, известного и близким, и врагам под именем Карла Смелого. Филипп ценился как доверенное лицо, проницательный советник, опытный и талантливый дипломат. Когда он в прошлом декабре поменял свою точку зрения и убедил Карла встретиться со свояком Йорком, его сеньор прислушался и пересмотрел ранее занимаемую позицию. 26 декабря герцог Бургундский предложил Эдварду увидеться в начале января в Эйре, что в Артуа.
Ни Карл, ни Филипп до Эйра ни разу не общались с Эдвардом, хотя оба уже имели предвзятые представления о том, каким он может оказаться, этот сдающийся на милость удовольствиям Плантагенет, прославившийся подвигами в спальне также широко, как и подвигами на поле брани. Карл, ошеломляющий двор странной убежденностью, что муж должен хранить верность жене, приготовился с первого взгляда почувствовать отторжение от английского изгнанника. Филипп, ставящий дисциплину превыше всех других качеств, равно был уверен, что обнаружит мало приятного в снисходительном к собственной персоне и высокомерном принце, лишившемся прав на трон из-за недостатка внимания.
Пока его господин и йоркистский король обменивались осторожными любезностями, Филипп воспользовался шансом присмотреться к противнику. Эдвард Плантагенет считался привлекательнейшим мужчиной, когда-либо удостаивавшим присутствием английский трон, и де Коммин склонялся к согласию с подобной оценкой. Эдвард Йорк обладал звучным голосом, замечательно правильными чертами лица, глазами голубизны, редко встречающейся вне окрестностей Дублина, и золотистыми волосами, обычными для членов семьи Плантагенетов, начиная с их первого представителя, Генриха Второго (Генриха, сына императрицы), предъявившего права на корону в 1154 году. Если физические характеристики и соотносились с поведением данного мужчины, то его репутация пока подходила ему плохо. Филипп поймал себя на внимательном изучении англичанина в поисках ключей к характеру человека, который не был тем, каким представлял себе изгнанного короля де Коммин.
Филипп мало заботился о судьбах английского королевского дома. Он не принимал участия в династической дуэли между Йорками и Ланкастерами. Де Коммин знал, Гарри Ланкастер был дурачком, и, до настоящего момента, у канцлера имелось мало причин оценивать намного выше Эдварда Йорка. Во время его поисков убежища в Бургундии Филипп разделял раздражение своего монарха неожиданным развитием событий. Согласно с просьбой Карла, де Коммин в октябре навестил Кале, стараясь сгладить ущерб, нанесенный продолжающимся пребыванием Эдварда в стране. Поездка стала для него откровением.
Канцлер гордился своим ориентированным на выгоду, беспристрастным подходом к искусству управления государством. Он часто желал, чтобы его твердолобый неистовый герцог имел больше общего с их смертельным недругом, расчетливым королем Франции. Однако, де Коммина поразила циничная скорость, с какой Кале принял в объятия Медведя у Обточенного Кола.
