Сняв шлем, Эдвард опустился на колени у ручья, носящего имя Свилгейт (Омывающие ворота - Е. Г.), в действительности, гасящего всякое желание испить из его глубин. Вместо этого он предался роскоши плеснуть водой себе в лицо и на голову. Невозможно было вспомнить случая изнуренности, сравнимой с испытываемой сейчас. Никогда тело так не противилось силе воли, - боль скрутила спазмами бедра, впиваясь в основание позвоночника. Дыхание перестало являться обязанностью организма, не нуждающейся в обдумывании, оно давалось значительным трудом, так как ребрам пришлось испытывать беспощадные удары, и даже легкое давление воздуха, попадающего в легкие, было достаточным для возникновения в них пульсирующей боли. Губы обнесло белым налетом, глаза покраснели, воспалившись от пота и грязной пыли. Загрубел голос, словно укутавшись в усталость. Но и счастья, равного чувствующемуся сейчас, Эдвард раньше не знал, - чистого и совершенного, неповторимо единственного от укрепившегося смысла обновленной радости жизни, солнечного света, прохлады стекающей по раздраженной коже воды, струящейся с волос на шею.
Как только Эдвард успокоился, позаботившись о своем искалеченном белом коне, он решил остаться здесь, на берегу ручья, в ожидании новостей о раненых и мертвых, о руководителях ланкастерцев. Монахи неслышно сновали позади, перешептываясь о нежелании короля обязать солдат к дружелюбным переговорам или поддразнить некоторых, особо дерзких. Им в голову не приходило, что Его Величество может оказаться столь доступен в общении, как этот человек, что стоял перед ними, кормя яблоком серебристо-серого скакуна и передавая монастырскую флягу с дорогим вином юноше, вышедшему вперед затем, чтобы заговорить. Смельчак начал робко, ибо он покинул родной Уилтшир лишь две недели назад, пешком добираясь на север, в страхе опоздать внести свой вклад, сразившись на стороне Йорка. Окинув себя беглым взглядом, - покрытого засыхающей густой кровью, кажущейся отсветом странной ржавчины лат, испорченных зазубренными царапинами, следами нанесенных ударов, Эдвард кивнул и важно произнес: 'О, вижу, ты не хотел этого пропустить, парень!' Затем его разобрал смех, продолжавшийся до тех пор, пока ноющие ребра не стали угрожать вонзиться в сердцевину разрывающихся легких.
Этим утром Эдвард получил больше, чем ценное вино. После боя он посвятил в рыцари большое количество людей, и думал, как оказать им почести выше, попав под впечатление зрелища умирающих за него при Тьюксбери смельчаков. Благодаря этой только что одержанной, славнейшей в его жизни победе, король мог позволить себе великодушие, намереваясь щедро вознаградить свою армию. Джон Говард устроился на земле, у его ног, лишившись всякого упивания молодостью. Говард дышал, подобно голодающему, для которого воздух являлся желанной пищей. Эдвард посмотрел на него. Чего бы он не сотворил сейчас ради таких, как Джек, кто последовал бы за ним даже в ад при малейшей на то необходимости. Или ради таких, как Уилл. Помимо прочего, ради Дикона, кто снова оказался там, где в нем отчаянно нуждались.
Задолго до полудня Эдварду предоставили отчет о драматических последствиях размеров его победы. Сейчас потери могли быть только приблизительно подсчитаны, но казалось очень похоже, что число погибших со стороны йоркистов составляло, в худшем случае, около четырехсот человек, тогда как смертность с ланкастерской достигла высоты около двух тысяч человек. Результат чрезвычайно порадовал Эдварда, пусть и совсем его не поразил, король успел близко познакомиться со страшнейшей из ироний, встречающихся в бою, - разбитые и отступающие люди максимально уязвимы и максимально близки к свиданию с насильственной гибелью, которую стремились избежать. Это был счастливый для Йорка день, он не потерял никого из своих друзей, ни одного из капитанов, хотя у Ланкастера в погибших числились граф Девон, Джон Бофор и Джон Уэнлок. У Эдварда до сих пор не было известий о судьбе, постигшей Сомерсета. Но Уилл Гастингс сообщил ему об уходе в мир иной сына Маргариты.
Король не сделал даже усилия, дабы скрыть радость от получения подобных новостей. Также ему пришлось по душе, что благодаря Джорджу удалось освободиться от довольно неприятного труда самому казнить Ланкастера. Эдвард намеревался предъявить права на жизнь принца, что освобождало тропу к золотому королевскому венцу и завершало круг, начавшийся с замка Сандл. Но ему не доставило бы особого удовольствия совершение убийства Эдуарда, и даже мысли не возникало о желании присутствовать в момент его исполнения. Наоборот, Эдвард считал эту идею вопиющей, так как ощущал брезгливость от причинения вреда ланкастерскому принцу при обстоятельствах, в мельчайших подробностях напоминающих гибель его брата.
