К блекнущей ранее притягивающей взгляды красе лица Эдвард был полностью равнодушен. К ослаблению тела, служившего ему так хорошо долгие и беспечные годы, - наоборот. Однако только Хоббису он позволил себе признаться в прерывистости дыхания, в боли внутри грудной клетки и в незначительных желудочных коликах. Намерений обсуждать эти виды недомоганий с Ричардом или с Бесс у него не возникало, вследствие чего король постарался увести беседу от скалистых вод здоровья в более безобидные заводи.
В это Рождество Эдвард ввел при дворе новый стиль, - камзолы с очень широкими свисающими рукавами, великолепно скрывающими его растущую полноту. Но сейчас с наполовину распахнутой рубашкой подобная маскировка была невозможна. Король не сделал и малейшей попытки в данном направлении, произнеся со слабой улыбкой: 'Нет необходимости для беспокойства, Дикон. Ничего из подозреваемых тобой самодовольных идей мне и в голову не стучалось. Какие бы ошибки не числились за мной, я вовсе не глупец и прекрасно знаю, что не справлюсь с руководством идущей на Францию армии'. Он помолчал и тихо добавил: 'Но если не справлюсь я,...справишься ты'.
Ричард затаил дыхание. Герцог давно знал, - Эдвард доверяет ему. О нужде в нем брата Ричард также был осведомлен. Но представлял ли он до настоящего момента, как глубоко пустила корни вера в него Неда? В голосе Эдварда отсутствовало сомнение, там звучала лишь безграничная убежденность, вера, основанная на пролитой при Барнете и Тьюксбери крови и закаленная в течение долгих лет до крепости неподдающихся разрыву звеньев одной цепи. Только что Эдвард оказал ему великое доверие. Но Ричард отнюдь не закрывал глаза на требуемый от него королем результат.
'Я оправдаю надежды...я полагаю', - криво улыбнувшись, ответил герцог, и Эдвард расхохотался.
'Мне рассказывали, что в Амьене Людовик дал тебе определение опасного для Франции человека. Едва ли мы можем позволить ему сойти в могилу, думая, как он в тебе ошибся, согласен?' Эдвард улыбался, но беспечность его улыбки никого не обманывало. Король был крайне серьезен, провозглашая сейчас, почти что объявление войны.
Вестминстер, апрель 1483 года
Когда лодка Томаса Грея приблизилась к Вестминстеру, сумерки уже сгустились. Он совсем не радовался, будучи так срочно вызванным из Шена. Подобно большинству людей, наслаждающихся свободной от болезней жизнью, Эдвард являлся очень терпеливым пациентом, вынужденным признаваться в испытываемых недомоганиях равно докторам и невинным свидетелям оных. Вскоре после своего возвращения из Виндзора король подхватил простуду во время растянувшейся на день поездки на рыбалку, и в последовавший за праздником Пасхи понедельник был вынужден лечь в кровать. Даже легчайшее монаршее нездоровье окутывало Вестминстер облаком угрюмости, поэтому Томас быстро заскучал. Он не единожды ощущал желание поежиться под кнутом капризной язвительности Эдварда, и, недолго думая, решил удалиться сразу, как отчим сумеет поправиться и подняться на ноги. Но и четырех дней не минуло, как по направлению верхнего течения реки прибыло послание от матушки, содержащее непонятное требование немедленно возвратиться в Вестминстер.
Томас не отличался особенной чувствительностью к особенностям окружающего мира, тем не менее, почти моментально ощутил, что что-то заметно ухудшилось. Мрачно притихнув, Вестминстер замкнулся, а немногие встречаемые по пути его обитатели блуждали, подобно сомнамбулам. Ко времени достижения палат королевы неосознанная тревога уже грозила вспыхнуть действительным пониманием происходящего. Но Томас так и не успел приготовиться к обнаруженному в материнских комнатах.
Дамы Елизаветы ходили с покрасневшими глазами, сопя в скомканные носовые платки. При виде молодого человека хорошенькая блондинка, от случая к случаю составлявшая ему общество по ночам, разразилась слезами. Он неловко хлопал ее по плечу, стараясь отыскать в рыданиях девушки хоть какой-то смысл, когда дверь раскрылась, и матушка неожиданно закричала на него, словно бессвязно бранящийся безумный, желая узнать, почему сын не у нее, а флиртует с одной из ее фрейлин, хотя знает, что Елизавета ждет его на протяжении многих часов.
Томас разинул рот, ошеломленный материнской вспышкой ярости настолько, что даже не подумал прибегнуть к защите. Схватив его за руку, Елизавета втащила молодого человека в спальню и тут же принялась заново Томаса распекать.
'Где, во имя Господа Всемогущего, ты находился? Я послала за тобой еще прошлой ночью!'
'Ваш посланник добрался до Шена к полуночи. Я уже спал', - воспротивился Томас. Даже в двадцать девять лет он продолжал благоговеть перед прекрасной женщиной, подарившей ему жизнь, поэтому торопливо обратился к успокаивающим оправданиям: 'Я прибыл так скоро, как только смог. Что стряслось, Матушка?' Слишком потрясенный для любезных уловок юноша выпалил: 'Вы выглядите крайне бледно? Что не так?'
'Дело в Неде'. Елизавета сглотнула, проводя языком по губам. 'Он...он умирает'.
