Выражение лица Томаса не поменялось. Он продолжал выжидательно смотреть на мать, собранно и озадаченно. 'Что?'
Елизавета не ответила, и ее сын начал резко неубедительно смеяться. 'Быть не может! У него обычная простуда, не более того. Простуда!' Но, даже изрекая эти слова, молодой человек уже оседал, принимая начинающий проникать в его разум удар.
'Доктора сначала тоже так думали', - вяло заметила Елизавета. 'Но потом у него появилась боль во время дыхания и резко подскочила температура. Нед два дня горит в лихорадке, и ничего не в силах было ему помочь. Вчера он начал кашлять перемежаемой кровью слизью, из чего Хоббис заключил, что надежды не осталось, и Нед умирает... '
'Ошибаются ваши доктора, они должны ошибаться! Он не может умереть. Не может!'
Елизавета говорила совершенно то же самое, впервые столкнувшись с отчаявшимися докторами, замыкаясь в оглушенном недоверии, смешиваемом с безумным, не поддающемся разумным доводам приступом паники. В конце концов, и она не смогла отрицать очевидность своих предчувствий, того, что причиняющее Эдварду мучительную боль дыхание и рубящий кашель пускают корни приближающейся смерти. Пусть Елизавета и разделяла с сыном упрямый отказ взглянуть в лицо правде, у нее не осталось сочувствия для сострадания и пощады ему. Слишком сильная нужда ее обуревала.
'Говорю тебе, он умирает', - закричала она, - 'и говорит, что ничто не способно выторговать для него и одну драгоценную секунду жизни! Умирает! Слышишь меня, Том? Умирает, оставляя наследником мальчишку, которому и тринадцати еще не исполнилось!'
Елизавета тревожно близко подошла к состоянию истерики. В ее голосе зазвучали неожиданно резкие нотки, в стекленеющих зеленых глазах зрачки сократились до мерцающих пугающих точек. Прильнув к Томасу, она болезненно царапала его ногтями, вынудив, в итоге, молодого человека оторвать свои руки от материнских. Крайне встревожившись, он бормотал слова утешения, умиротворяюще произнеся: 'Я знаю только, что Эдвард еще очень молод, матушка, но он способный парень, его с самого рождения воспитывали будущим королем. И он позволит нам давать ему советы, если вы, Энтони и я...'
Елизавета покачнулась. 'Ты в этом уверен? Тогда есть нечто, что тебе стоит послушать. Вечером Нед вызвал своих душеприказчиков, сделав дополнения к последней воле. Мне сказать тебе, что он прибавил, Том? Нед все оставил брату! Прости ему Господь, но он назначил Глостера Охранителем королевства!'
Пока Томас явно ужасался материнским откровениям, он не видел в них той безжалостной катастрофы, которую Елизавета несомненно боялась. Молодой человек и помыслить не мог, чтобы семья уступила бразды правления герцогу Глостеру. Не станут Вудвиллы этого делать. С его точки зрения вопрос решался просто. Если что и пугало, то дело заключалось в неуравновешенном состоянии материнской нервной системы. Томас никогда не видел ее в таком виде. Привычный мир начал шататься, вероятность смерти отчима поразила юношу в самое сердце, поколебав самое надежное и прочное, что было в жизни, чуть менее пробирало до костей наблюдение обезумевшей от непонятного ему до конца страха Елизаветы.
'Матушка, знаю, вы переволновались, поэтому не продумали ситуацию в деталях. Глостер мог получить полномочия регентства, зато у нас есть нечто значительно весомее...доверие юного короля. К кому, по-вашему, обратится Эдвард? К вам, его матери, и к Энтони, дяде, занимавшему пост воспитателя и опекуна принца в течение последних десяти лет! Вы сомневаетесь в моих словах? Для Эдварда Глостер чужой, и, будьте уверены, Энтони не давал ему поводов, чтобы полюбить герцога. Разве вы не понимаете? Победа в наших руках!'
Дыхание Елизаветы замедлилось, превратившись в короткие сдавленные рыдания. 'Ты не понимаешь! Господи милостивый, если бы ты только знал!'
'Знал что? Чего я не понимаю? Ответьте, матушка!'
Она отпрянула, качая головой. 'Том, я не могу', - прошептала Елизавета. 'Помоги мне Господь, но я не могу'.
Дышать стало практически невыносимо. Каждый раз, втягивая воздух в легкие, Эдвард ощущал, будто в его грудь погружается лезвие ножа. К телу прилипла влажная простыня, и он совершил слабую попытку выбраться из ее липких складок, лишь тут же натолкнувшись на крепко сомкнувшиеся вокруг него руки. Лихорадка беспрепятственно трепала королевскую плоть уже третий день, сопротивляясь шалфею и вербене, обтираниям губкой и молитвам, заставляя тело почти буквально сгорать.
Над кроватью склонился доктор Хоббис. Бедный старый Хоббис. Воистину он казался похожим на воплощение жертвы гнева Господня. Словно каким-то образом вина за происходящее лежала на нем.
'Ваша Милость, прошу, даже не пытайтесь заговорить. Поберегите силы'.
Чего ради? Но шутке этой никогда не появится на Свет Божий. Эдвард слишком устал, чтобы говорить, ему стоило чудовищных усилий воли лишь держать открытыми глаза, не позволяя себе соскользнуть во тьму сонной измученности, обещавшей прекращение мук.
'Мне совершенно не следовало разрешать вам так поступать. Я же знал, как плохо это на вас скажется'.
