Король одеревенел, и его мать грустно улыбнулась. 'Ричард, не думаете же вы, что кому-то нужно мне это говорить? Вам должно быть кажется, что ваша корона помазана кровью...Так много смертей и так много горя. Являясь таким, какой вы есть, вы не можете не спрашивать себя об их причине'. Она наклонилась и потянулась, чтобы коснуться лица сына в легчайшей и быстротечнейшей из ласк.
'Я знаю моих сыновей. Окажись на вашем месте Эдвард, он тоже сомневался бы в собственном праве, но не долго. Ваш брат не относился к числу любителей носить власяницу, и вся его жизнь представляла собой достойную сожаления склонность нарушать волю Господа своими желаниями. Что до моего бедного Джорджа, он был также глух к голосу совести, как и слеп по отношению к последствиям личных прегрешений. Но вы и Эдмунд...вы всегда мучились от уязвимости'.
'Можете ли вы сказать мне, что я ошибаюсь, матушка? Можете ли вы со всей честностью заверить меня, что я не согрешил, надев корону?'
'Нет, Ричард, не могу. Только Господь способен ответить вам да вы сами, ибо лишь вы представляете, что творилось в вашем сердце в момент венчания на царство'.
'В том-то и дело, матушка. Я ничего не знаю. Иногда я действительно верю, что у меня не было иного выбора, и я имел такое право. Но сейчас...сейчас я не могу в этом увериться'. Он помолчал и с щемящей прямотой произнес: 'Видите ли, я этого желал. Я желал стать королем'.
'В таком желании нет никакого греха, Ричард', - очень тихо ответила Сесиль.
'Тогда объясните мне это. Менее, чем через месяц, исполнится два года с тех пор, как я принял помазание священным елеем, прося Всемогущего поддержать мое право, - Ричарда, Милостью Божьей...У меня есть монарший сан, матушка, есть благословенная корона Исповедника. Но мертвы сыновья моего брата, - дети, которых он доверил мне для опеки. Мой собственный отпрыск встретил совсем не легкую кончину, а Анна...Я смотрел, как жизнь просачивается сквозь нее, словно песок через мои пальцы, и не способен был ни облегчить ее муки, ни хоть что-то сделать. Даже когда она лежала на смертном одре, нашлись люди, говорящие о моей радости от ее смерти, о том, что я возжелал родную племянницу. Вдобавок появились те, кто поверил распространяющимся обо мне россказням, те, кто считает меня виновным в детоубийстве, супружеской измене и в кровосмешении. Если я не согрешил против Господа, зачем тогда меня так наказывать?'
'Ох, Ричард...' В голосе Сесиль добавилось хрипотцы, она сделала глубокий судорожный вздох и, в конце концов, произнесла: 'Временами Господь испытывает нашу веру средствами, на понимание которых мы не можем надеяться. Разве не сказал лукавый Богу Иова: 'Простри руку Твою и коснись всего, что у него, - благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане: вот, все, что у него, в руке твоей', и Иов принял страшную муку, потерял семью и здоровье, вынужден был остаться без всего, и лишь затем, дабы снова обрести свою веру во Всемогущего'.
Подняв глаза и встретившись с матерью взглядом, Ричард потрясенно увидел, что ее лицо мокро от слез. Он не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь раньше Сесиль открыто плачущей. Даже когда Ричард пришел к ней сказать, что Джорджа осудили на смерть. Разрываемый на части угрызениями совести, он попытался попросить прощения единственным доступным ему путем, торопливо произнеся: 'Мне жаль, матушка, мне так жаль. Не могли бы вы забыть это, забыть, что я только что сказал? Я не хотел этого. Я просто устал и подавлен сегодня сильнее, чем обычно, еще больше склоняясь к желанию себя пожалеть. Вот и все, даю слово'.
Сесиль ничего не ответила. В данный момент она поняла то, что прежде казалось ей необъяснимым, - почему Ричард хотел подвергнуть проверке преданность Стенли, призывая тем самым на свою голову не нужную ему опасность. Он больше не прислушивался к голосу личных интересов, следуя внутренним инстинктам, что были сейчас для него притягательнее доводов разума. Судилище боем, поиск Божьего мнения на поле сражения. Если притязания Ричарда на корону справедливы, то он победит. Если нет - победа окажется на стороне Тюдора.
