Однако я не намеревалась сказать, что все историки Тюдоров оказались обременены трудом предумышленно подделывать факты, дабы умилостивить своих сюзеренов. Правда, что хроникеры, работавшие в ранние годы правления Генриха Тюдора, должны были знать, когда их перо переносилось в царство творческой выдумки. Например, официальный историк новой династии, Полидор Вергилий, категорически отрицал, что Ричард когда-либо утверждал незаконнорожденность племянников, настаивая на его требовании короны по причине незаконнорожденности брата Эдварда. Разумеется, это решительная ложь. Как и спорное заявление сэра Томаса Мора, что Ричард обнародовал обручение Эдварда с Элизабет Люси, одной из известных обществу возлюбленных покойного короля. Затем Мор перешел к доказательству того, что Элизабет Люси никогда не была обручена с Эдвардом, конечно, никто, кроме него, никогда и не говорил о действительности подобной помолвки. Но, по мере заволакивания временем воспоминаний о правлении Ричарда, у последующих историков остались лишь эти внушающие предубеждение отчеты, отчего такие хроникеры, как Холл и Холиншед, являющиеся основными источниками пьесы Шекспира, знали не больше, чем извлекли из трудов Вергилия и Мора.
Что усложняет встающие перед писателем вопросы, так это то, что средневековые историки имели одну общую особенность - склонность к приукрашиванию и к преувеличению. Нигде их тяга к толкованию истины не была представлена нагляднее, чем в развитии легенды об уродстве Ричарда, которая для полного понимания должна рассматриваться в свете средневековых невежества и суеверия, убежденности в дефекте, как во внешнем проявлении внутреннего порока, в физическом доказательстве через него душевной безнравственности. Ни одна из современных Ричарду хроник - ни Хроника Кройленда, ни 'Происшествия' Уоркворта и Манчини - не упоминают об изъяне. Как и Филипп де Коммин, лично с Ричардом знакомый. В физическом описании Ричарда, записанном германским дворянином, встретившимся с ним в 1484 году, также нет ни слова о каком бы то ни было дефекте. Первые семена пали в почву не ранее времени гибели короля. Заявление, что правое плечо у него было выше левого, принадлежит некому Джону Ру. (Но он еще и утверждает, что Ричард два года находился в материнской утробе.) Следующий основополагающий вклад в легенду исходил от Томаса Мора. Он упомянул неровность плеч, но извратил свидетельство Ру, сделав выше левое плечо. Вдобавок Мор наградил Ричарда сухой рукой, что стало бы для последнего заметным и труднопреодолимым затруднением, учитывая проявленную им на поле брани доблесть. Холл повторяет этот припев в 1548 году, объявляя, что герцог обладал 'чрезвычайно искривленным телом'. Легенду закольцовывает Шекспир, описывая своего Ричарда горбатым, сухоруким и хромым.
Однажды я пришла к определению истории как 'процесса, через который набор правдивых данных превращается в упрощенные лжесвидетельствования'. Особенно это верно в случае Ричарда Третьего, где обычная средневековая любовь к нравоучительству и приверженности одной стороне далее усложняется намеренным искажением истины в целях службы тюдоровским политическим нуждам.
В изучении материалов для этой книги мне приходилось помнить о личных предрассудках каждого автора. Эти предрассудки могли, как упрочить, так и ослабить убедительность хроники. К примеру, то, что ланкастерские историки писали о гибели Эдуарда Ланкастера на поле Тьюксбери, более надежно, чем засвидетельствовавший подобный исход труд йоркистского летописца.
Описывая людей, умерших пять сотен лет тому назад, я должна была прибегать к определенной доле помощи воображения. Но я сознательно не приноравливалась к основным прописным истинам, хотя иногда и отклонялась от фактов. Здесь можно сослаться на эпизод противостояния между Эдвардом и Уорвиком в 10 части 1-й книги, помещенный мной в Миддлхэм, в то время, как в действительности Эдвард где-то в сентябре отправился из Миддлхэма в замок Понтефракт. Тут я оправдываюсь только правами драматурга на творческий вымысел. Порой мне требовалось 'заполнить белые пятна'. Средневековые историки были абсолютно безразличны к нуждам романистов двадцатого века, не заботясь об упоминании местожительства Елизаветы Вудвилл после ее оставления убежища, или не думая зафиксировать точную дату рождения сына Ричарда и Анны. Сталкиваясь с такими 'прегрешениями недоработки', мне приходилось давать ответы, которые они забыли запечатлеть.
Я взяла на себя смелость создать лишь один важный, но не существующий в реальности персонаж, Веронику де Креси. Ричард нашел Анну, переодетой в горничную, и отправил в убежище Святого Мартина Великого. Но нам ничего не известно о подробностях ее исчезновения, поэтому для заполнения пустоты, я выдумала Броунеллов. Учитывая эти исключения, все остальные главные персонажи книги вполне реальны. Как и многочисленные аббаты, шерифы, мэры, слуги и другие, упомянутые в романе лица.
