И Просим опять заплакал, потому что не мог без слез вспоминать об этой «услуге» – ведь Лютомер сделал, что смог, только для мертвых, а живых сыновей ему не вернут и сами боги.
– Вот она какого духа себе нашла! – говорил старик, когда успокоился и обдумал все услышанное. – Хорошо, поспели вы вовремя. А не сожгли бы гаденышей – они бы в скором времени в такую силу вошли, что и подумать жутко. Ведь этих выкормышей в чужие души подсаживать можно. С этим делом кого хочешь к рукам приберешь и на себя работать заставишь. А если сильный человек, чужой воле не поддастся, то исчахнет, выкормыши из него всю жизнь высосут.
– Да уж, вовремя, – задумчиво согласился Лютомер.
Но даже ему захотелось зажмуриться при мысли о том, что могла бы сделать Галица, не успей они вовремя. Она обрела бы семь послушных ее воле кудов, которых можно подсадить в души людей и управлять ими. Если этими людьми станут князь Вершина и его ближайшие родичи – или главы иных сильных родов, – то в земле угрян вспыхнет война, которая уничтожит и Ратиславичей, и кого угодно. А ведь такого куда легко можно извлечь из мертвого тела и вновь посадить в живое. Война на Угре стала бы бесконечной – или до тех пор, пока здесь не забудут славянский язык и само имя кривичей-угрян.
– Но ты, старче, все-таки посматривай, – попросил Лютомер, не разрешая себе верить, что опасность миновала совсем. – В твоих угодьях ее лаз в Навь, мало ли что объявится?
– Да уж теперь буду смотреть! У меня вон еще народу в семье! – Просим показал на молодуху, которая возилась в печной яме, и последнего сына, который с обоими старшими детьми сидел у стола. – Если чего почую – сразу скажу. Хоть сам приковыляю, а скажу.
– Ну, будь жив, дед! – Лютомер поднялся. – Надеюсь на тебя.
– Не сомневайся, – заверил его старик, и Лютомер кивнул.
Решимость старика и сила духа были так велики, что его телесная немощь не казалась помехой.
И вот наконец пришли Дожинки – праздник окончания жатвы. К последнему недожатому углу княжьего поля вышла баба Темяна. В последнем снопе живет дух, называемый Хлебным Волком, и женщина, способная с ним договориться, носит в это время прозвище Хлебная Волчица. Пока она работала, молча, чтобы не спугнуть дух урожая, остальные жницы обошли ближние поля, вручную собирая колоски, уцелевшие от серпов и миновавшие лезвие косы. Все колоски несли Молигневе – нарядно одетая, она сидела возле копны на расстеленном полотне и плела из них венок, перевивая его красной шелковой лентой и свежими цветами Велес-травы.
Когда все было готово, Темяна возложила на Молигневу золотой и синеглазый жатвенный венок глазками, и шествие тронулось. Последний сноп, Отец Урожая, несли впереди, следом шли все женщины Ратиславля, возглавляемые старшей волхвой, и пели:
В городце их ждали мужчины во главе с князем. Встретив Молигневу, он взял ее за руку и торжественно повел в обчину, где перед деревянными ликами Деда и Бабы уже почти месяц ждала своего священного супруга Мать Урожая – первый зажиночный сноп.
На другой день никто не работал, с утра все население волости толпилось перед воротами Ратиславля, разодетое по-праздничному. Когда сжигают новый участок леса и бросают семена в теплую золу, урожай бывает огромный: в шестьдесят, а то и восемьдесят раз больше посеянного. На второй год то же поле дает уже в два-три раза меньше, а на третий его бросают: истощенная земля не вернет и посеянное семя. Теперь ей нужно отдыхать лет двадцать, пока вырастет новый лес. Но за счет урожая двух первых годов можно прожить еще несколько лет, прежде чем придется переходить на новую росчисть. Поэтому сбор урожая, особенно там, где поле было новое, закладывал благополучие хозяев на несколько лет вперед и был самым важным событием за целые годы. Жито выросло и убрано, не спалено засухой, не вымочено дождем, не побито градом – это было все равно что разрешение Доли прожить еще четыре-пять лет. Каждый род ликовал, что справился с этим нелегким делом, и благодарил богов за помощь.
Каждая хозяйка принесла обрядовый каравай, испеченный дома из зерна нового урожая. Молигнева, в красном навершнике, с нарядным рогатым убором на голове, в венке из колосьев, перевитом красной лентой, статная, дородная, просто вылитая Макошь, – благословила каждый каравай. Большак и большуха, возглавлявшие род, держали его вдвоем перед Молигневой на уровне глаз, а она спрашивала:
– Видите ли меня, дети мои?
– Не видим, матушка! – честно отвечали люди.
– Вот чтоб вам и весь год не видеть! – желала старшая жрица.
После этого каравай делился пополам, половина оставалась богам и на общую трапезу, половину забирали домой.
