Я думаю, что если в подобных условиях собрать, вот так, вместе в вагон и оставить на продолжительное время людей, принадлежащих к другим нациям или тех же русских людей дореволюционного периода, то естественно, что разговоры вращались бы вокруг войны и политики. За двадцать часов, которые я протрясусь в этом вагоне, я очень мало услышу о войне и ни одного слова о политике. Кроме обычных дорожных вопросов я слышу только разговоры о том, сколько стоит пуд картошки там и почем килограмм масла тут, есть ли лавки в вашем городе или базары в вашем селе.
Эти вопросы естественны. Но ведь такими же естественными были бы и разговоры о состоянии фронта, о национал-социализме, капитализме, марксизме. По-видимому советская власть основательно отучила своих граждан интересоваться вслух всем тем, что выходит из рамок повседневного быта. А быт этот ставил столько неразрешимых проблем и наваливал на плечи советских людей такие заботы, что разговоры обо всем этом, с годами стали вытеснять все остальные темы.
Поэтому неудивительно, что когда мои соседи узнали, что я приехал из Европы, не интересовались тем, как там разрешены социальные проблемы и налажена общественная жизнь, какие политические сдвиги произошли там за последние годы и какие можно ожидать в будущем, а спрашивали, главным образом, о том, что у нас дают по карточкам, а что без них, затемнены ли города, до которого часа можно ходить по улицам и не отобрали ли на время войны у жителей радиоприемники?
И когда на последний вопрос слышали отрицательный ответ, то никак не могли придти в себя от изумления, ибо «родное советское правительство» в первый же день войны, под страхом расстрела, приказало жителям сдать все радиоприемники. Правда, таковые в Советском Союзе имеются у редких счастливцев. Вся остальная масса радиослушателей должна удовольствоваться стандартными громкоговорителями, подвешенными в комнате у каждого из них и обладающих замечательным для советской власти свойством: – передавать только одну, утвержденную свыше, программу своей городской станции. В таком радио-рупоре надо лишь повернуть выключатель и, независимо от вашего музыкального вкуса, комната ваша сразу же наполнится могучими звуками «песни о Сталине», «о Кагановиче», «о Ворошилове». Впрочем, среди этих «индивидуальных песен» бывают и «коллективно-прославляющие». Какой то остроумный советский композитор создал «песенку о ЦК ВКП(б)» убив этим сразу не двух зайцев, а по крайней мере – два-три десятка.
– – Эх, житуха, – со вздохом произносит кто то, с шумом поворачиваясь на другой бок, который день, уж, кости по полу таскаешь…
– А раньше, что небось, с плацкартой на мягкое место ездил? – спрашивает его сосед.
– Мягким местом – на твердом буфере, – отвечает первый и оба смеются его шутке.
Еще немного и вагон совсем затихает. Только шепчется еще молодежь из днепропетровской консерватории. Скоро умолкают и они. После этого – тишина, храп и стук колес. Однообразно выстукивают они какую-то монотонную песенку без слов. Грустную песенку о всех нас путешествующих и о всех иных, страждущих, недугующих, плененных, убиенных и в рассеянии сущих.
Засовываю под голову чемодан «в основном» заменяющий подушку и, заткнув щели в полу собственной спиной, пробую «переключиться» на сон. Однако, заснуть не так легко. И от непривычной постели и от массы самых разнообразных впечатлений, которыми меня так щедро одарили последние два месяца, прошедшие с того времени, когда я где-то около Ровно, вторично переехал бывшую границу Советского Союза.
Утром вагон начинает оживать. Со скрипом отодвигаются тяжелые двери. Снаружи – мелкий дождь и свист ветра.
– Девочки, у кого есть соль? – восклицает одна из консерваторок, доставая из мешка завтрак. Но позавтракать ей так и не удается. Поезд начинает особенно громыхать колесами на скрещивающихся путях, как это всегда бывает перед большими станциями. Через открытую дверь вагона, сквозь мелкую сетку дождя, виднеются огромные фабричные трубы, целый лес труб. И еще через несколько минут, на обгорелых стенах старого екатеринославского вокзала, я читаю черную, облезлую надпись: – Днепропетровск.
Днепропетровск… Из этих составных слов получилось новое название Екатеринослава. Одно составное – Днепр – осталось. Вот он, спокойный и величавый, течет неторопливо у самого города. Второе составное – Петровский – исчезло.
Да, Петровский, председатель ВУЦИКа, другими словами – президент Украинской Советской Социалистической Республики, т.е. «украинский Калинин» – исчез. Не умер, не убит, не расстрелян, не сослан, а именно – исчез.
В 1937 г. он был вызван советским правительством из Киева в Москву и после этого пропал без вести. Был человек и нет его.
