Новые пассажиры оказались представителями двух разных «фракций» махновцев. Один был солидным, исполненным достоинства мужчиной лет под сорок по имени Павло. Другой — назвался Александром, но потом оказалось, что зовут Израиль, это был молодой парень из Стрыя, весь из себя милитаристкий. Разговорились.
Кстати, интересно, как общались. Ещё не разъезде Максим обратил внимание, что «деревенские» общаются между собой на языке, который он вообще не понимает. Хотя казалось бы, между русским и украинским не такая уж большая разница. Однако, как потом выяснилось, местное наречие понимали только местные жители. Это была ядерная смесь из нескольких языков. Однако все они говорили на суржике, который, как понял Максим, являлся тут военно-командным языком. А Израиль говорил ещё и на идиш, который, по сути — испорченный немецкий. А потом выяснилось, что у ребят есть самогонка… Так что общаться стало совсем просто.
Так вот оказалось: «крестьяне» являлись чем-то вроде местного ополчения. С той стороны границы отнюдь не с восторгом относились к махновским порядкам. У махновцев рейд за границу за добычей считался само собой разумеющимся житейским делом. Так вот, соседи пробовали и разбираться. С данной стороны беспокоили чехи. Но у них не было конницы[58].
А пешком переть через горы — то ещё удовольствие. Тут у обороняющегося все преимущества. Тем более, что у махновцев конница имелась. Так что чехи пытались прорваться на поездах. Вот и держали на перевале Ужок блок-пост на котором местные мужики время от времени меняли друг друга в компании с «добровольческими повстанческими отрядами». Под этим псевдонимом, как понял Максим, скрывалась армия.
Жизнью Павло был, в общем и целом, доволен. Конечно, приходилось давать «добровольные революционные пожертвования». Лучше был было не давать. Но куда деваться? Тем более, махновцы брали куда меньше, чем австрийцы.
Израиль был доволен тоже. Он был из Стрыя. Когда в семнадцатом там нарисовались украинские националисты, для начала занялись любимым делом — еврейскими погромами. А потом нагрянул Махно, который это жестко пресек. Причем, суть тут была совсем не в какой-то особенной юдофилии батьки. Если честно, за что на Западной Украине ненавидели евреев? Да за две вещи.
Первая была очень старой. В данной местности было много поместий, принадлежащих польским аристократам. На них крестьяне работали батраками или арендаторами. Ясновельможным панам было «западло» вникать в такие низкие вещи как управление своим имением. Но деньги-то нужны? Нанимали управляющего. Вы поняли кого. Причем, еврея нанимали на эту должность совершенно сознательно. Еврей точно не имел дружеских и родственных связей среди крестьян и вообще являлся для них чужаком. И вот кого считали кровопийцей? Пана, которого видали пару раз в год и издали — или всем известного Абрама или Исаака?
А вторая причина была — перекупщики. В городе на рынках крестьян встречали личности, которые не мытьем, так катаньем заставляли продать товар им. А сами перепродавали уж по совсем иной цене. Держали эту мазу опять же понятно кто.
Махно пресек это развлечение очень жестко. Его ребята перекупщиков просто расстреливали. Вот так, без базаров. Подгоняли тачанки к «биржам»[59] и открывали огонь… Махновцы ведь тоже являлись крестьянами — а потому люто ненавидели перекупщиков.
Израиль такие методы одобрял. Со знаменитой «еврейской солидарностью» у него было как-то не очень. Как он выразился, — Перестреляли такую шваль…
Как оказалось, в еврейских общинах были те ещё порядочки. Они жили по очень жестким законам, где всё до мелочей было жесточайше регламентировано. А «шаг вправо, шаг влево — побег». Правда, в Австро-Венгрии не было «черты оседлости», при желании модно было и уехать. Так ведь и в современной Максиму России никто не мешал уехать из Урюпинска в Москву. Но, Вена, как и Москва, встречала «понаехавших тут» совсем не хлебом-солью[60].
В общем, Израиль, будучи парнем крепким и нетрусливым, при первой возможности записался к махновцам.
Вот и Павло пояснил логику революции.
— Батько жидов расстреливал. Евреев он не трогал. И нам не велел.
Как оказалось, правоохранительная система была здесь тоже весьма своеобразной. Точнее, этой самой системы просто не имелось. Анархисты отрицали писаные законы. Имелись «народные суды», в которых решали дела «не по закону, а по совести». И эти самые приговоры были интересными. Так, Павло рассказал, что в соседней деревне оправдали мужика, который по пьянке грохнул соседа. Мотивация была проста и логична: «убитого не вернешь, а если этого расстрелять, то кто будет его детей кормить?»
Тюрем здесь не было. И приговоров было немного: за небольшие проступки пороли. За крупные — расстреливали. Имелся, впрочем и такой сюрреалистический вид наказания как «условный расстрел». То есть, ты живешь, пока не надоел.
