– Ну и купил бы себе туда путевку, – фыркнула Женя. – Но тебя бы на твоей работе там достали. А тут уже вон сколько – и ни один почтовый голубь еще даже не долетел.
– Я сам их скоро отправлять начну. Уверен, они там все уже двести раз поломали.
– Чтобы двести раз поломать – надо еще и как-то чинить, – глубокомысленно заметила Женя. – Верно, Насть?
– Угу. – Яйцо на вкус отдавало чем-то… не тухлым, нет. Просто странным. Как вся еда в этой деревне. Настя потянулась за солонкой, надеясь хоть так спасти ситуацию.
– Вот видишь. Погуляем сегодня, и завтра тебя только похмелье будет волновать.
– А ты, кстати, так и не надумала с нами? – Леша бросил на нее взгляд. Настя помедлила.
– Схожу, наверное. Буду вашим трезвым водителем, чтобы вы ноги в лесу себе не переломали и в чужой дом не влезли.
И, хотя это решение было не то чтобы спонтанным, оно все равно казалось неверным. Аппетит пропал, она направилась в комнату, снова достала записную книжку бабушки и пролистала ее, почти не видя букв, пока взгляд не зацепился за сбивчивые, быстрые строки.
«Обереги от нежити».
«Как оживить…»
Заметка была одной из самых крупных. Бабушка писала про то, что оживление требует много условий, что это все равно будет нежить, а не такой же человек. Что опасно призывать в мир души, которые уже успели коснуться Нави, что «навьи», как она их назвала, не будут мирно жить рядом с людьми.
Бабушка писала о русалках, которые рождались в воде, писала о навьях, которым не было подходящего названия в славянской мифологии, и Настя нервно выдохнула, садясь на кровать и переворачивая страницу.
Для ритуала требовалось тело человека, которого хотели оживить, кровь близкого родственника и жертва. Всемирный баланс, о котором Настя всегда краем уха слышала.
Видимо, Полыньево как раз из таких мест, кивнула своим мыслям Настя и тут же спохватилась, чуть не разбив себе лоб ладонью. – Она что, сейчас вот всерьез восприняла эти бабкины байки про ритуалы?!
Еще там было написано про то, какой должна быть луна, в котором часу проводить ритуал, как готовиться к нему заклинателю и что делать с жертвой, но Настя дальше читать не стала. Достала телефон и, сама не веря в то, что это делает, зашла в галерею фотографий. Открыла последнюю, сделанную на кладбище, глубоко вздохнула и приблизила, рассматривая.
Сплетенная ею самой когда-то фенечка уже не была такой яркой, как десять лет назад, но все еще привлекала взгляд на светлом песке, которым была засыпана могилка.
Как и ягоды боярышника, словно недавно собранные, яркими красными каплями окружающие ее идеальным кругом, не испорченные временем и погодой.
Настя выключила телефон, посмотрела на записную книжку. То есть… То есть она если и сошла с ума, то хотя бы была права насчет одного: Леся и правда была мертва. Но даже если поверить в то, что воскрешение мертвых не было глупой байкой, а родители Леси не воспроизвели ритуал, глупо пытаясь хоть так справиться с горем, то почему все остальные так спокойно воспринимали то, что та жива?
И тетя Ира, и тетя Оля должны были помнить и похороны, и шумиху, которая поднялась, когда Леся не вернулась домой из леса, а позже нашли ее растерзанное волками тело. Настя тогда из дома не выходила, бабушка ее отпаивала настойками, пытаясь расспросить о случившемся.
А не бабушка ли проводила тот ритуал? Нет, сейчас это не имело значения.
– А я тут, кстати, альбом нашла, – сообщила Женя, садясь рядом, и положила этот самый альбом прямо поверх записной книжки. – Там даже ты есть, прикинь?
– Да, бабушка часто меня фоткала. – Настя кивнула, едва ли слыша подругу, и послушно открыла альбом. Мысли ее были совсем не о фотографиях, какими бы интересными они ни были: родственники, позирующие на них, сейчас казались слишком далекими и неважными.
– А тут тебе сколько? – Женя ткнула пальцем в одну из последних фотографий, видимо заскучав от монотонного переворачивания страниц даже без всяких комментариев. Настя моргнула, фокусируя взгляд.
Фото было сделано здесь, в деревне. Судя по Лесе и яркой фенечке на ее запястье, в то самое злополучное лето.
