Ведунья взяла палку, на которую опиралась, и поковыляла в сторону дома, оставила Ладу на залитом солнцем дворе, но девушка побежала следом. Наконец-то пелена, стоявшая перед глазами, спала, сердце начало стучать спокойнее и Ладе вновь захотелось жить. Она в один момент заметила, что листья на деревьях уже зелены, а в колышущихся на ветру ветвях поют птицы, голосов которых не было слышно внутри той агонии, что сжирала ее изнутри, пока Лютая не спасла ее своим заговором.
– Ой как хорошо, как тихо стало, бабушка, – начала верещать она, подхватывая Лютую под свободный локоть и заходя вместе с ней в дом, – спроси меня тепереча: кто такой Данилка? А я отвечу: а никто! Совсем никто!
Бабка искоса посмотрела на нее и устало плюхнулась в богатое кресло, подаренное, как и все убранство вокруг, вместе с самим домом, отцом Лады.
– Вот и славно, – сказала ведунья, откидываясь на спинку, – и папаньке передай, что за этот год долг закрыт.
– Конечно, конечно, – засуетилась счастливая своим новым состоянием Лада, а потом присела в ногах бабки и, сложив руки у той на коленях, сказала: – Спасибо тебе, бабулечка, спасибо от всего сердечка моего неугомонного.
Лютая села поровнее и по-ястребиному уставилась на Ладу.
– Вот скажи, Ладка, ты же вроде и не дура, – сказала Лютая, обхватывая подбородок девушки и впиваясь длинными кривыми ногтями в белую молодую кожу, – и выглядишь как сама весна, нежная, пылкая, красотой тебя боги не обделили, и папанька в придачу боярин… ну чего тебе неймется-то?
– Коли я бы знала, бабушка, – погрустнела девушка, – папенька сказывал, что назвали меня в честь богини любви, потому что мамин род от нее идет. Только вот как наказание, любви-то мне и не видать. Те, кто мне люб, как будто меня не видят вовсе, будто я сокрыта для их глаз и сердец.
Лада закручинилась еще пуще. Третий год подряд в Круглый день лета Лютая лечила ее сердце. В первый раз был Никитка, папенькиного кузнеца сын, а через год – Егорушка, купец заезжий, а в этом Данилка – боярин из семьи дружеской.
Каждый из них был и красив, и пригож, каждый заставлял сердце Ладино нестись, словно конь ретивый, и каждый одинаково не смог полюбить ее.
Ни приданое, которое папенька с каждым годом предлагал все больше, ни уговоры, ни угрозы, ни красота самой Лады – ничего не помогало.
А понимая, что не любят ее в ответ, пропадали у Лады и сон, и аппетит, и становилась она словно прозрачная тень себя прежней, готовая всякий раз заснуть и не проснуться вовсе.
Спасало ее только, что папенька пообещал маменьке на смертном одре ее, что не будет неволить дочерей, не выдаст замуж без их согласия, и уж поди не меньше сотни раз проклял себя за мягкотелость. Хоть и любил он Ладу, но, не имей такого обещания, уж точно давно бы выгодно ее сосватал за того, кто первым согласился бы ее забрать, да отправил с глаз долой.
– Ох, – вздохнула Лютая, – такой день снова потратили на баловство. На колесе года только четыре бусинки Круглых дней, на каждый сезон по одной, и Летний самый мощный. А ты… – Лютая махнула на Ладу, будто та была совсем пропащей.
Лада стиснула губы. Как же ей надоело чувствовать себя для всех обузой.
– А нету ли у тебя, бабулечка, снадобья какого от таких дел?
– От каких таких?
– Ну… – замялась Лада, – от сердечных, чтобы я больше влюбиться никогда и не смогла.
– И не стыдно тебе, девонька? Коли каждый снадобьем сердце закроет, что от мира-то останется?
– Но другие же не такие, у них вон…
– Что вон?
– Ну… счастье… а я как будто страдать богами в мир приведена.
Лютая, не обращая на нее внимания, поудобнее устроилась в кресле и закрыла глаза, собираясь подремать, а Ладе вмиг стало как-то по-детски обидно, что ее вновь не принимают всерьез, считая ее слова глупостями.
Девушка поднялась, запыхтела, точно пытаясь разбудить нечуткую старуху, но результата не было. Тогда Лада топнула со злости ногой и в сердцах вскрикнула:
– Да хоть бы вообще у меня не было сердца этого. Хоть бы я ничего не чувствовала! Чтобы никто не смел меня больше дурехой называть!
И вмиг что-то кольнуло в груди, стало оглушительно так тихо и пусто, будто она кричала в глубокий колодец и слышала эхо.
Лютая встрепенулась, открыла удивленные глаза и уставилась на Ладу.
– Ты что натворила? – закричала на нее ведунья, вскочила с кресла и бойко похромала в закуток, где у нее обычно стояли склянки с порошками.
Лада осталась одна и не могла понять, что сейчас произошло. Она прикладывала ладони к груди, пытаясь распознать знакомый стук, но под платьем было мертвенно тихо.
Лютая вернулась, неся с собой десяток бутыльков и ничего не объясняя, принялась посыпать Ладу их содержимым, а следом и вовсе начала и ходить вокруг, шепча свои странные наговоры. Лада чихнула, когда очередной летучий порошок попал ей в нос.
– Дура все-таки! – выпалила Лютая, сдаваясь. – Кто в такой день такие слова говорит? Ты зачем от сердца своего отказалась? Что я папаньке твоему скажу?
– Да я же несерьезно… ну просто от обиды…
Лютая, ничего не ответив, снова ушла в свою каморку, а Лада крикнула ей в спину, боясь ответа:
