Наконец, Алекс успокоился и, достав из рюкзака скребок и щеточку, стал максимально осторожно исследовать древнее изваяние, словно боясь, что оно исчезнет, растворится, рассыплется в пыль. Он еще раз открыл рюкзак, долго рылся в нем и со вздохом облегчения извлек оттуда фотоаппарат, осторожно положил его на пол, рядом. Очистив лицо статуи, и окончательно убедившись в том, что это изваяние какого-то божества, неизвестного науке, он решил сделать несколько снимков.
В свете вспышки Алекс увидел чуть ниже левой груди статуи металлическую вставку, напоминающую по форме человеческую ладонь. Он подошел, накрыл ладонью пластинку и слегка нажал на нее. Статуя, издав тихий, протяжный звук, сдвинулась с места, открывая узкий проход.
Комната была абсолютно темной, но в свете фонаря Алекс увидел факелы, развешанные на стенах. Он прикоснулся к одному из них, — поверхность была влажной и липкой, вокруг распространился специфический запах.
Комната оказалась узкой и длинной, сводчатый потолок поддерживали шесть медных колонн, отбрасывающих в свете факелов причудливые тени. Посреди нее находился большой стул, выдолбленный из цельного камня и украшенный резьбой и изображениями разных животных и птиц. Справа и слева от него пространство комнаты делили два медных сундука. Немного поколебавшись, Алекс поднял крышку того, что справа, и стал поочередно доставать оттуда предметы: бронзовый меч с костяной рукояткой, несколько искусных алебастровых чаш, глиняные таблички с полустертыми письменами. Он взял одну из них, сдул с нее пыль, и, подойдя близко к пламени факела, стал медленно разбирать слова:
«.. И построил Соломон Храм и кончил его. И обложил стены Храма внутри кедровыми досками…»
Кто — как мудрый, и кто понимает значение вещей? Мудрость человека просветляет лицо его, и суровость лица его изменяется. Я говорю: слово царское храни и это ради клятвы пред Богом. Не спеши уходить от лица его, и не упорствуй в худом деле; потому что он, что захочет, все может сделать. Где слово царя, там власть; и кто скажет ему: «Что ты делаешь?» Соблюдающий заповедь не испытает никакого зла: сердце мудрого знает и время и устав; потому что для всякой вещи есть свое время и устав; а человеку великое зло от того, что он не знает, что будет; и как это будет — кто скажет ему?
Человек не властен над духом, чтобы удержать дух, и нет власти у него над днем смерти, и нет избавления в этой борьбе, и не спасет нечестие нечестивого. Все это я видел, и обращал сердце мое на всякое дело, какое делается под солнцем. Бывает время, когда человек властвует над человеком во вред ему. Видел я тогда, что хоронили нечестивых, и приходили и отходили от святого места, и они забываемы были в городе, где они так поступали. И это — суета!
«.. И построил Соломон Храм и кончил его. И обложил стены Храма внутри кедровыми досками…»
Накануне праздника Кущей, еще ночью, городская стража широко распахнула все Иерусалимские ворота, а с первыми лучами солнца маленькими ручейками и широкими реками потянулись в город люди со всех пределов Израиля. Сельские старшины и старейшины родов, избранные представители от всех колен Израилевых, простые пастухи, землепашцы и виноградари — кто пешим ходом, а кто на ослах и мулах, спешили к Храму Иерусалимскому, чтобы занять удобное место перед церемонией его открытия. Многие из них вели с собой скот — по одному и целыми стадами, чтобы в день освящения принести жертву всесожжения Великому Богу Израиля.
Семь долгих, как целая жизнь, лет и одновременно коротких, как последний ее миг, пролетели над древним городом, и на высоком холме поднялся прекрасный Храм — первый, единственный, неповторимый.
