Обладающий талантом блестящего полемиста, громадным опытом общения с разными слоями общества, умением побеждать в любом споре, Бухарин продолжал наступать:
— В обвинительном акте говорится, что я член шайки разбойников. Но тогда бы был знаком с каждым, находился с ним в тесной связи, я же только здесь узнал о существовании разбойников. Знаю, что ждете от меня раскаяния, но его не будет, да и вряд ли понадобится: признания обвиняемых учитывали лишь в средневековье, тогда это было главным принципом юриспруденции — для вынесения приговоров[39].
Николай Иванович умолчал о грубейших нарушениях в ведении следствия, неприобщения к делу протоколов допросов, применении угроз, запугиваний.
В зале и на сцене никто не шелохнулся, не кашлянул, ни под кем не скрипнуло кресло, взоры всех устремились на Бухарина. Первым справился с оцепенением прокурор. Вышинский вскочил, точнее, подпрыгнул, сверкнул линзами очков.
— Не смейте заниматься очковтирательством! Не прикидывайтесь безгрешной овечкой! Все ваши преступления доказаны неоспоримыми фактами, показаниями многочисленных свидетелей, наконец вами на следствии! Не становитесь в позу несправедливо оболганного! Не пытайтесь обелить себя — черному кобелю не отмыться до бела! — Всегда сдержанный, Вышинский был не похож на себя, лицо стало багровым, он тяжело дышал открытым ртом, точно выброшенная из воды на сушу рыба,
Бухарин оставался спокойным, что давалось ему с трудом.
— Мое признание в конце следствия было вынужденным, полученным в результате незаконных методов, в частности угроз[40].
Что еще сказал Бухарин Ягода прослушал из-за отчаяния — выступление первого в списке подсудимых поставило жирный крест на всей проделанной в камере работе.
«Подвел, подлец, под монастырь! Подставил ногу, шмякнул лицом в грязь! Обвел вокруг пальца. Я во всем виноват — забыл с кем имею дело, не учел, что объект хитрец, даст фору любому, обыграет, оставит в дураках!»
Вышинский обозвал Бухарина мразью, вонючей падалью, разложившимся элементом, зловонной кучей, отребьем, поганым псом — ругательства сыпались как из рога изобилия. Досталось и другим подсудимым, которые могли последовать примеру Бухарина, так же отказаться от прежних показаний, мало того, обвинить следственную группу и генерального прокурора в нарушении законности. Не забывая, что ему внемлют не только в зале, сказанное растиражируют газеты, передадут по радио, завершил выступление заранее заученным:
— Пройдет время, могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном, чертополохом, покроются вечным презрением советских людей, всего нашего народа! А над советской страной по-прежнему будет ясно и радостно сверкать светлыми лучами солнце. Будем же продолжать шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости дороге во главе с нашим любимым вождем и учителем товарищем Сталиным!
Заполнившие зал привыкли выражать безудержную радость при каждом упоминании имени вождя, раздался шквал аплодисментов, послышались крики:
— Слава великому Сталину!
— Ура товарищу Сталину, вождю и учителю!
Ульрих не тронул колокольчик, чтоб добиться тишины для продолжения заседания. Воодушевленный высокой оценкой своего выступления, Вышинский произнес продиктованное Сталиным, причем запомнил настолько хорошо, что разбуди ночью, повторил бы слово в слово:
— Вся наша необозримая страна от мала до велика ждет одного: изменников и шпионов, предавших врагу нашу Родину, расстрелять как поганых псов. Наш народ требует раздавить проклятую гадину!
Текст вождя Вышинский берег к заключительному выступлению перед вынесением приговора, но посчитал, что сейчас тирада как нельзя кстати.
Накануне открытия процесса Сталин приказал провести из Дома Союзов в свой кабинет радиолинию. Поскребышев напомнил, что радиостанция Коминтерна передаст в эфир отчеты о суде, трансляция пойдет и по проводному вещанию, которое можно слушать в домашних динамиках-«тарелках». Вождь перебил личного секретаря:
— В стране и за рубежом услышат далеко не все, что скажут судьи и подсудимые, радио передаст фрагменты, а нам надо знать каждое произнесенное на сцене слово.
Приказ исполнили, и на следующий день вождь стал слушать все, что происходило в Октябрьском зале. Обращал внимание на интонации в выступлениях членов Военной коллегии, подсудимых, радовался, когда в голосах последних звучали страх, отчаяние. Стоило Ульриху объявить об окончании очередного заседания, выключал динамик, ждал доставки расшифрованной стенограммы. На время процесса отменил прежде назначенные заседания, запланированные встречи. Когда Поскребышев напомнил о необходимости поставить резолюции на срочных документах, махнул рукой.
— Потом.
Вождю нравилось, что процесс идет точно по составленному им плану, но стоило услышать, что смеет говорить Бухарин, выругался по-грузински:
— Шени дэда могитхнам!
Ударил кулаком по столу с такой силой, что подскочил подстаканник с карандашами. Соединился по телефону с Ульрихом.
— Немедленно приезжайте!
Председатель суда робко ответил, что до перерыва два часа, и получил приказ заканчивать на сегодня говорильню.
