— Граждане судьи! При… — Голос сорвался. — Уважаемые граждане судьи! Принимаю с существенными оговорками, поправками прозвучавшие в мой адрес обвинения. — Откашлялся, облизнул губы. — Многие обвинения отвергаю, например, вхождение в число руководителей правотроцкистского центра. Не виновен и в преждевременных смертях отца и сына Горьких, Менжинского, Фрунзе, Кирова, Куйбышева, видных большевиков. Не был шпионом, наоборот, не покладая рук, засучив рукава, забывая об отдыхе и сне, яростно боролся, и того же требовал от чекистов, со шпионами разных рангов.
С опозданием понял, что полное отрицание обвинений выглядит неубедительно, даже глупо, ведь многие нарушения законности подтвердили документы, свидетели. Следует признать незначительную часть, чтоб получить тюремное заключение на пару-тройку лет или ссылку. Желая быть услышанным в последнем ряду зала, перегнулся через перегородку.
— Главная моя вина в том, что бывал нетребовательным к подчиненным, не добивался точного, своевременного исполнения приказов. Из-за мягкости характера не был строг тогда, когда это бывало необходимо, не сумел правильно расставить кадры — ответственные посты поручил малоспособным, неинициативным, не давал ходу талантливым следователям, розыскникам, аналитикам, криминалистам, обладателям организаторских талантов. С неоправданным опозданием осуществлялись аресты вредителей. Не сразу распознал сущность оппозиционеров, троцкистов, недобитых белогвардейцев…
Не хватило воздуха, сделал несколько глубоких вздохов.
«Не перегибаю ли палку, не слишком ли сильно бью себя в грудь, излишне много лью слезы? Пора напомнить о заслугах».
— Работал под непосредственным контролем товарища Дзержинского, научился у него непримиримости к врагам. Меня хорошо знал товарищ Ленин, он лично подписал мои мандаты члена коллегии ВЧК и наркома внешней торговли. Всего себя без остатка отдавал строительству важнейших строек пятилетки, автомобильным и железнодорожным магистралям в тайге, тундре. При моем участии как руководителя проложены каналы, которые украсили Сталинскую эпоху, стали достойными памятниками социализма. — Набрал полную грудь воздуха, привстал и громче закончил: — Прошу послать на самый трудный участок любого строительства, докажу делом преданность партии Ленина — Сталина!
Пожалел, что в его следственном деле нет экземпляра газеты «Правды» с восторженной статьей, где назван неутомимым воином революции, способным решать любые задачи[42]. Понял, что настало время похвалить суд: лесть любого делает добрее, покладистее, в данном случае может смягчить приговор.
— Советский суд самый демократичный, справедливый, отличается от буржуазного тем, что опирается не на догмы, а на законы, руководствуется революционной целесообразностью. Наша страна стала могучей, как никогда прежде, избавляясь с моей помощью от шпионов, диверсантов, террористов и другой нечисти. Прошу при вынесении приговора это учесть. Моя жизнь, мой опыт еще пригодятся советской власти, родной партии!
И, не делая паузы, выкрикнул:
— Товарищ Сталин, простите, если сможете!
Ульрих вернул его на место, и Ягода убедил себя, что просьба дойдет до Хозяина, он простит своего верного раба, который готов за него лечь костьми, пойти в огонь и в воду.
Заключительное в процессе заседание завершилось поздним вечером.
Члены Военной коллегии гуськом покинули зал для вынесения последнего в стране гласного приговора: отныне приказом наркома Николая Ежова вводился так называемый особый порядок судопроизводства — приговоры назначались без участия суда, родственникам приговоренных сообщали, что их близкие получили столько-то лет лишения свободы без права переписки, что означало расстрел[43].
Двадцать два человека отвезли в находящуюся относительно недалеко от Дома Союзов внутреннюю тюрьму НКВД в Варфоломеевском переулке. В камере Ягода не присел — достаточно насиделся на процессе, стал мерить шагами узкую комнатушку.
«Сталин в курсе всего происходившего на процессе, — размышлял он. — Мало того, как опытный капитан, он рулил судом, направлял его по нужному ему курсу. Успели доложить о моем к нему обращении? Каменное сердце должно дрогнуть, подобных мне не отправляют в лагерь за Полярный круг. Почти два десятилетия карал врагов Хозяина. Без меня чекисты станут топтаться на одном месте, как слепые котята тыкаться носами в оперативные дела, будут совершать ошибку за ошибкой».
Задолго до рассвета (в отсутствие часов и окна в камере было невозможно определить время) принесли завтрак, но еда вызвала лишь тошноту.
— Собирайтесь!
Ноги точно приросли к полу. С неимоверным трудом сделал первый шаг.
Поездка по пустынным улицам заняла считаные минуты. Оказавшись вновь на сцене за перегородкой, удивился, что публики в зале не уменьшилось.
— Встать, суд идет!
Члены Военной коллегии не выглядели усталыми, сонными, бодрым был и Ульрих. Председатель раскрыл папку с гербом золотого тиснения, без всякого выражения зачитал вердикт:
