— Неоспоримо доказано, что Юдин завербован Интеллиджен Сервис, когда был в Лондоне на съезде Королевского хирургического общества. Разработчиком вербовки являлись вы. На конспиративных встречах с Юдиным шельмовали высшее руководство страны, лидеров партии, это зафиксировано в показаниях арестованного.
— Юдин лжет бессовестным образом. Встречался с ним в присутствии других, приватных бесед не было. Требую очной ставки с медиком, считаю, что вынудили под сильным давлением дать против меня показания. Обвинение голословно, ничем не подкреплено. Снова берете на вооружение клевету, провокацию, шьете дело белыми нитками.
— На службе в министерстве окружили себя ничем не проявившими сотрудниками, так сказать, балластом, они стали участниками сионистского заговора, который возглавляли вы. Кстати, бывшие ваши заместители, начальники управлений, сотрудники секретариата МГБ исключительно евреи.
— Евреи среди руководящих сотрудников министерства лишь Броверман и Шварцман. Не поверю, что они или кто-либо другой принимал участие в заговоре, так как никакого заговора не было и в помине, его выдумали после политических осложнений с Израилем. — Абакумов улыбнулся. — Если не верите анкетным данным подозреваемых, считаете, что утаили национальность, разденьте догола — отсутствие обрезаний, убедит, что имеете дело с православными.
Ответ позабавил следователей и Рюмина. По намеченному ими плану, следующий вопрос должен был быть о главной обвиняемой по делу Еврейского антифашистского комитета, Полине Семеновне Жемчужиной, получение компромата на ее супруга Молотова. Один из следователей приготовился спросить Абакумова о роли Вячеслава Михайловича в антисоветском заговоре (ссылаясь на фальсифицированные показания его жены), но Рюмин заговорил об ином. Подойдя к Абакумову, прострелил его острым взглядом.
— Отчего скрыли донесение секретного агента «Француженка», о том что Юдин ругал площадной бранью товарища Сталина (рука сексота не поднялась записать эти слова), обещал сделать все от него зависящее, чтобы ускорить смерть вождя и учителя наших народов?
Абакумову удалось сохранить спокойствие, насколько позволили неутихающие боли в пояснице и спине.
— И об этом слышу впервые. Не мог физически знакомиться со всеми поступающими документами.
Рюмин взорвался:
— Скажете, что ничего не знаете и о так называемом Союзе за дело революции, в который входили неоперившиеся старшеклассники, дети репрессированных, возомнивших себя последователями пресловутых бомбистов-народовольцев?
— Глупые юнцы занимались болтовней, не совершили ничего противозаконного, — ответил Абакумов, в свое время быстро разобравшись в дутом деле «заговорщиков», приказал родителям как следует отлупить своих чад, за то, что попытались играть с огнем.
Рюмин гнул свое:
— Как посмели выпустить антисоветчиков?
— Повторяю, школьники не совершили ничего предосудительного, не причинили никакого вреда, занимались только пустыми разговорами. На допросах выглядели жалкими нашкодившими котятами, лили слезы раскаяния. Терять на них время посчитали лишним. — Абакумов переступил с ноги на ногу — стоять стало трудно. — Если был, по вашему мнению, врагом, то в эти застенки попал бы значительно раньше, не проработал много лет верой и правдой по защите завоеваний революции. Обладающий великим умом товарищ Сталин давно бы раскусил и не награждал, не ставил другим в пример, не считал своим способным учеником…
Последнюю тираду Виктор Семенович произнес в надежде, что слова дойдут до вождя.
Он старался беречь силы для многочасовых, изнуряющих допросов, где вопросы повторялись или варьировались. Привыкнув к ограниченному пространству, одиночеству, готовился к борьбе со следственной группой во главе с получившим повышение, ставшим заместителем министра Рюминым.
Когда устал строить план перехода от защиты к нападению, постарался отвлечься. Смежил веки и увидел себя как бы со стороны полным сил, энергии, деятельным, проводящим совещания, летучки, отдающим приказы, утверждающим планы операций, выслушивающим доклады, знакомящимся со сводками, распекающим нерадивых за ошибки, подписывающим приказы, ставящим резолюции на документах, разговаривающим по телефону. После затянувшегося трудового дня, как правило, осушал стакан крымской мадеры (кем-то названной «дамским коньяком»), выкуривал папиросу «Тройка», мчался в персональном бронированном ЗИМе мимо вытягивающихся в струнку на перекрестках постовых к семье. Наскоро ужинал, включал радиолу, ставил пластинку с «Венским вальсом» Штрауса, узнавал от Антонины домашние новости, в детской поправлял одеяльце на посапывающим во сне сыне и шел в спальню, чтобы в 8 утра вновь вернуться на Лубянку.
