Закончился год, наступил новый 1941-й, и в 3 часа 33 минуты 22 июня пехота, механизированные, танковые части вермахта без объявления войны перешли границы Советского Союза, эскадрильи люфтваффе обрушили на города Белоруссии, Прибалтики тысячи бомб.
Марк читал «Особую папку» верховного командования, где говорилось, что группы армий «Юг», «Центр», «Север» — более 5 миллионов человек, около 50 тысяч орудий, 5 тысяч самолетов, более 4 тысяч танков, штурмовых орудий глубоко вклинились на советскую территорию.
Марк слушал по радио выступление захлебывающего словами министра пропаганды Геббельса и спрашивал себя: как могло случиться, что агрессия для Родины оказалась неожиданной, почему мы отступаем? Ведь неоднократно информировал о плане «Барбаросса», что война на пороге. Ответа разведчик не находил.
Весной 1945 г. в окнах, на балконах Берлина забелели флаги из простыней, скатертей — столица Третьего рейха сдавалась на милость победителей, которые под шквальным артиллерийским, пулеметным и автоматным огнем, бомбами прошагали пол-Европы. К концу первой декады мая защитники города, в их числе мальчишки из фашистской молодежной организации «Гитлерюгенд», мобилизованные старики стали вылезать с поднятыми руками из подвалов, подземных коммуникаций. Сдающиеся в плен выстраивались в колонны и шагали в фильтрационные пункты, где проходили проверку, выявлялись офицеры абвера, СД, СС, министерств, охранники концлагерей.
11 мая из британской зоны явился на советский контрольный пункт штатский, потребовал немедленной встречи с сотрудником СМЕРШа[125].
— Прошу не терять время — оно невосполнимо.
Незнакомец говорил на чистейшем русском, что не могло не насторожить старшего сержанта, и он доложил начальнику:
— Сильно странный фриц попался, по-нашему шпарит так, будто всю жизнь провел под Курском. Замашки, выправка не военного.
— Веди, погляжу, чтo за птица, — приказал капитан.
Сержант козырнул и привел человека в мятом, испачканном известью костюме. Занятому составлением отчета капитану было не до беседы, знал, что, как до него делали другие немцы, доставленный станет утверждать, будто не состоял в нацистской партии, не служил в армии, но услышал иное.
— Здравствуй, Сережа! Рад, точнее, счастлив видеть тебя. Форма очень к лицу. Как поживает дед? Надеюсь, в полном здравии?
Капитан встал, подался вперед.
— Папа?
— За время нашей последней встречи ты заметно возмужал, но я бы узнал среди тысяч, — признался бывший переводчик Имперского министерства вооруженных сил Марк Шлосберг, он же М-90, он же Шаталов.
Военная коллегия Верховного суда СССР работала исключительно по ночам, когда столица засыпала, но бодрствовал недремлющий вождь, который мог позвонить в полночь или под утро. 1 февраля 1940 г. «тройка» — председатель Василий Ульрих, судьи Дмитрий Кандыбин, Василий Буканов собрались вновь.
— На повестке дела сорока человек. Если потратим на рассмотрение каждого даже по пятнадцать минут, домой вернемся лишь под утро. Поэтому приказываю быть предельно краткими, — изрек Ульрих. Не имея юридического (и даже школьного) образования, он почти четверть века пребывал на командных постах юстиции и умер в неуютном номере гостиницы «Метрополь», который заменял аскету-холостяку квартиру.
За годы службы Ульрих вынес массу приговоров, начиная от высылки на пять — десять лет, до высшей меры — расстрела, который исполнялся тотчас, не успевали на приговоре высохнуть чернила. Вечно угрюмый, точно на кого-то обиженный, он посылал на смерть маршалов, писателей, колхозников, рабочих. Имел патологическую привычку лично присутствовать при казнях. Брал маузер и спускал курок. Желание приводить приговоры в исполнение объяснял просто: «Чтоб рука не отвыкла от оружия». Когда Сталин перевел Ульриха в Военно-юридическую академию на скромную, непрестижную должность начальника курсов, попытался впервые возмутиться: «Но я же генерал-полковник! Академию же возглавляет простой полковник! Нонсенс!»
— Не растекайтесь по древу, тем более не задавайте лишние вопросы. Ничего не уточняйте и не пытайтесь втолковать что-либо подсудимым! — вторил Ульрих, чувствуя желание скорейшей расправы с новой партией врагов.
— Не станем топтаться на месте, провернем приговоры в темпе, чтоб пораньше вернуться домой, — успокоил Буканов. — Кто сегодня первый?
Первым был публицист, писатель, главный редактор журналов «Огонек», «Крокодил», депутат Верховного Совета СССР, академик Михаил Кольцов, написавший зачитываемый всеми «Испанский дневник». У обвиняемого уточнили фамилию, возраст, место рождения, и Ульрих произнес:
— Расстрелять!
— Полностью согласен, — с поспешностью сказал второй из «тройки».
— Жаль, нельзя повесить, — кашлянул третий. — За антисоветскую деятельность, работу на три иностранные разведки, желание совершать теракты следует вздернуть, отправить в ад следом за старшим братцем.
Кандыбин имел в виду историка, декана МГУ Г. С. Фридлянда.
