— Некого извещать. Был да сплыл твой начальничек. Пробравшийся тихой сапой в наркомат, подколодная змея гражданин Шаров сейчас дает признательные показания о своей враждебной деятельности, службе за деньги империалистам, в частности япошкам, дискредитации советской власти. Конец пришел твоей деятельности, настало время ответить по всей строгости закона за преступления против трудового народа.
Обвинение в сотрудничестве с самураями было настолько нелепым, диким, что Магура улыбнулся, это окончательно вывело лейтенанта из привычного состояния.
— Напрасно лыбишься! Скоро станет не до смеха — умоешься кровью. Признавайся в пособничестве подлым врагам, вредительстве оборонной промышленности, продаже иностранцам за тридцать сребреников Иуды наших секретов, подготовке убийств членов правительства, руководителей партии Ленина — Сталина.
Николай Степанович дополнил обвинения:
— Забыли добавить подготовку взрыва Кремля, затопление станций метро, отравление столичного водопровода.
Лейтенант перебил:
— Заткни пасть! Иначе узнаешь кузькину мать, станет не до шуток, завоешь белугой, будешь слезно на коленях молить о пощаде, не делать калекой, оставить живым. Подобных тебе быстро ломаю, делаю послушными, подписывающими все предъявленные обвинения.
— Даже бредовые, высосанные из пальца, взятые с потолка? Если успешно добивались признаний, отчего ходите в младших лейтенантах?
— Служу не за ромбы и шпалы в петлицах, не за денежное довольствие и спецпаек. Не жалею сил, времени и давлю, как кровососов-клопов, подлую антисоветскую нечисть. — Лейтенант словно выступал на митинге или на занятии политучебы — слова отскакивали от зубов как пули. — Мне куда сподручнее ставить к стенке, стрелять в поганые рожи троцкистов, бухаринцев, рыковцев, прочих предателей, нежели языком трепать. Сдавай удостоверение, выворачивай карманы, признавайся перед обыском, где прячешь оружие, компрометирующие тебя документы.
— О проведении обыска в ордере не сказано, — заметил Магура.
Ответ не понравился лейтенанту, и, побагровев, он так сильно сжал зубы, что раздался скрежет.
— Выходи! Руки за спину! При неподчинении, шаге влево или вправо стреляю на поражение!
«Судя по предупреждению, служил в охране лагеря, — понял Магура. — За бдительность, убийство нарушившего правила зека получал внеочередной отпуск, премию».
Отдал служебное удостоверение, поднялся из-за стола, покинул кабинет. Лейтенант шел первым, сержант замыкал шествие. Встречающиеся в коридоре, на лестнице сотрудники управления молча уступали дорогу. Трое спустились в подвал, где находилась внутренняя тюрьма.
— Стоять! Лицом к стене!
Магура дождался, чтобы отворилась железная, с форточкой дверь, вошел в камеру для содержания до суда подследственных, услышал за спиной лязг ключа в замке, вспомнил начало осени 18-го, когда был арестован врангелевской контрразведкой, попал в ее тюрьму. Она также находилась в подвале. К счастью, в заключении пробыл мало, обрел свободу благодаря ротмистру Синицыну — он же «Альт». Если в первом случае арестовали враги, ныне бросили за решетку свои…
Не успел Магура осмотреться, куда попал, как потребовали расписаться в ознакомлении с ордером.
«Так спешили с арестом, что позабыли про инструкцию, — понял Николай Степанович, выводя на бланке свою фамилию с инициалами. — Непростительная оплошность — не провести обязательный обыск задержанного. За это светит не только нагоняй, выговор, но и лишение ежемесячной и ежеквартальной премий, даже понижение звания. Арест, без сомнения, санкционировал Ежов, но из-за большой занятости ордер подписал его заместитель».
Чекиста вывели из камеры, в комнате с единственной лавкой приказали раздеться.
— Догола? — уточнил Николай Степанович и услышал:
— Останешься в чем мать родила в Москве, в Лефортовской или особой Сухановке.
Пока снимал портупею с ремнем, гимнастерку, брюки, ботинки, сержант с контролером не спускали глаз. Раздетым Магура почувствовал себя крайне неуютно и стал наблюдать, как контролер (минувшим днем обедал с ним за одним столом в служебной столовой) с равнодушным спокойствием, словно видит арестованного впервые, прощупывал в одежде швы. Ничего не найдя, отложил в сторону ремень с портупеей, часы, расческу, подаренную закордонным агентом авторучку, бумажник, отвинтил с гимнастерки знак «Почетный чекист». Когда собрался отрезать пуговицы, Николай Степанович попросил не делать этого.
— Обещаю не глотать пуговицы, тем самым не совершать самоубийства.
Контролер положил ножницы, и капитан порадовался, что в поисках недозволенного не шарят в волосах, не заглядывают в рот и раздвинутые ягодицы, не требуют переодеться в изрядно поношенное, с запахом хлорки обмундирование, обуться в кирзовые опорки. Из изъятых вещей назад получил лишь носовой платок. Расписался об изъятии в канцелярской книге и был возвращен в камеру с голубыми стенами, отчего почувствовал себя словно в купе вагона первого класса.
«Не хватает на окне вместо решетки занавесок, проносящихся пейзажей, мягкого дивана, столика с бутылкой ессентуки, позванивающей в стакане ложки».
