Магура походил среди рядов, купил пару яблок, себе и сыну ручной вязки шерстяные носки. Приценился к фарфоровой вазе и почувствовал проникновение в карман чужой руки. Не стал спешить с задержанием щипача. Боковым зрением проследил, как вор передал похищенный бумажник малолетнему дружку, и схватил обоих за шивороты рубашек, приподнял над землей.
— Ой, больно! ― пожаловался один.
— Отпусти, дяденька! ― взмолился второй.
Магура отвел задержанных в райотдел, сдал дежурному и вернулся на рынок, чтобы продолжать пресекать правонарушения. К концу дня составил акт на чернявого, с бегающими глазами, не имеющего справки колхоза на право продажи мандарин кавказца ― конфискованные цитрусы передал в детский сад. Пресек драку. Задержал бабку с четвертью самогона, в доме нарушившей монополию государства на производство и сбыт спиртосодержащих напитков уничтожил аппарат со змеевиком, зелье вылил в выгребную яму. По жалобе граждан на недовес картофеля запретил пользоваться при продаже корнеплодов испорченными весами.
Вечером начальник райотдела разрешил до утра быть свободным, дал провожатого, и тот привел к дому под железной кровлей, с наличниками ажурной резьбы, скворечником на длинном шесте, греющимися на крыльце кошке с котятами. Дородная хозяйка встретила квартиранта как хорошо знакомого, пригласила отужинать. Магура с аппетитом уплел горку пышущих жаром, политых янтарным медом блинов, осушил кружку густой сметаны, поблагодарил. Умылся у рукомойника, растерся гофрированным полотенцем и в угловой светелке утопил тело в перине. Сомкнул веки и тотчас уснул, увидев во сне, как вместе с другими вызванными в столицу ветеранами органов представлялся новому заместителю наркома.
На Лубянке, получившей новое название — улица Дзержинского, Берия занял кабинет на третьем этаже. Первым делом приказал повесить больший портрет Сталина, поставить на стол, как у вождя, лампу с жестяными листьями вокруг абажура, накрыть чехлами стулья, провести прямую телефонную связь с кремлевским кабинетом главы партии. Робкое возражение коменданта здания, что это положено лишь Ежову, резко перебил:
— Не сметь открывать рот без моего позволения, тем более перечить!
Поблескивая линзами пенсне, обвел острым взглядом (словно прицеливался перед нажатием курка) вызванных с периферии заслуженных, с громадным стажем работы чекистов и заговорил с характерным для родившихся на Кавказе акцентом:
— НКВД не выполнил поставленных ему товарищем Сталиным конкретных задач, в этом несомненная вина проникших в органы, примкнувших к оппозиции и с опозданием выметенных железной метлой врагов. Еще не обнаруженные, не обезвреженные, они продолжают вредить, устраивают теракты, убивают из-за угла кристально честных большевиков, ставят нам палки в колеса, тянут страну в трясину антисоветизма троцкизма. Не унимаются, не собираются складывать оружия и империалисты с фашистами за рубежом, они копят силы, держат за пазухой камень, чтобы бросить его в нас, засылают в страну шпионов, вербуют в свои ряды слабовольных советских граждан. Поэтому слишком рано праздновать победу, почивать на лаврах. Великий и мудрейший, полный гениальных идей наш вождь и учитель требует не давать коварным гадам спуску.
Назначенный в НКВД для укрепления карательных органов Сталиным и послушными ему ЦК, Политбюро, Берия снял пенсне, протер платком, вновь водрузил на переносицу. Магура вспомнил, что выдвиженец и земляк вождя обладает отличным зрением, пенсе носит для шика, солидности.
Берия говорил командным тоном, требующим беспрекословного и точного исполнения приказов.
— Следует прекратить хвастаться старыми заслугами, которые не столь значительны, не забывать, что свора врагов ни на минуту не прекращает источать яд. ― Налил в стакан с мельхиоровым подстаканником из бутылки боржоми, выпил и продолжил: ― Все в нашей громадной стране, от доярки, хлебороба и до металлурга, педагога, ученого, писателя, трудятся, вдохновленные сталинским гением, стальной волей вождя, его мудрым учением. Каждый от октябренка и пионера обязан блюсти бдительность.
Лаврентий Павлович был не в мундире с малиновыми петлицами и золотыми звездами, а в партикулярном костюме, при галстуке. Выйдя из-за стола, подошел к выстроившимся чекистам, спросил у убеленного сединой:
