– Что и следовало ожидать, – мстительно заметил Аполлон Григорьевич. Теперь осталось разоблачить психологику Ванзарова, и фундамент классической науки будет защищен окончательно. – Вытрясите из него душу…
– Постараюсь, – ответил Токарский и сдвинулся на край кресла, чтобы контролировать поведение гипнота. – Прибытков, вы слышите мой голос?
– Да…
– Отвечайте на вопросы…
– Да…
– Вчера утром были в редакции?
– Да…
– Когда пришли?
– Рано…
– Почему?
– Надо было готовить номер…
– Это вы устроили беспорядок?
– Нет…
– Кто вчера устроил беспорядок?
Виктор Иванович скривился, будто его пронзила боль.
– Что это с ним? – спросил Лебедев.
Токарский казался встревоженным.
– Пока не знаю… Что-то его сдерживает… Надо быть очень осторожным…
– Остановимся?
– Нет, пока продолжим… Прибытков, отвечайте мне…
Редактор был спокоен, будто отпустило.
– Да, – все тем же картонным голосом проговорил он.
– Утром у вас был посетитель?
Опять что-то произошло: Виктор Иванович согнулся и застонал. Словно в живот воткнули финку.
– Надо завершать, – сказал Токарский, следя с тревогой.
– Но ведь мы ничего не узнали…
– Аполлон Григорьевич, нельзя рисковать. Может случиться все, что угодно.
– Ну, еще разик, последний, прошу вас, Александр Александрович. Ванзаров очень нуждается в вашей помощи, – упрашивал Лебедев. Чего с ним не бывало, наверное, никогда.
Токарский не решался. Он смотрел, как редактор медленно приходит в обычное состояние.
– Только один раз, – тихо сказал он. – Прибытков, слышите мой голос?…
– Слышу, – последовал глухой ответ.
– Не бойтесь…
– Да…
– Вам ничего не угрожает…
– Да…
– Вы здоровы, молоды, у вас ничего не болит…
– Да…
– Вам хорошо и приятно…
– Да…
– Вы на своем корабле…
Виктор Иванович повертел головой.
– Мой корабль… Палуба… Боцман, доклад… – Он отдал честь.
Доктор изготовился, как к прыжку.
– Ясный день, светит солнце, на море штиль… Вы смотрите в подзорную трубу…
– Горизонт чист, – ответил Прибытков, держа воображаемый прибор.
– Кто приходил к вам вчера?
Редактор выронил трубу и застонал.
– Иртемьев, – выпалил он и обмяк.
Сеанс надо было заканчивать. Токарский пошептал ему на ухо и щелкнул пальцами. Прибытков вздрогнул и тряхнул головой.
– Ой, господа, простите, что-то на меня нашло. Сегодня лег поздно, не выспался… Так на чем мы остановились?
…Выйдя на улицу, продуваемую октябрьским ветром, Лебедев помалкивал. Токарский тоже не склонен был начинать разговор.
– Не довольны результатом, коллега? – спросил он.
Аполлон Григорьевич только крякнул.
– Как вам сказать… Дело в том, что господин Иртемьев умер несколько дней назад.
Токарский не удивился.
– Я так и думал, – ответил он. – Господину редактору внедрили мысль чрезвычайно крепко.
– Очень сильный гипнотист? – с невольной завистью спросил Лебедев.
– Позвольте, воздержусь от комментария…
Доктор темнил, и это было странно. Влезать на территорию Ванзарова криминалист не рискнул.
– Ну, тогда поедем, проверим еще одного подопытного, – мирно предложил он.
– Не уверен, что справлюсь…
– Верю в вас, коллега, как в себя.
С большой неохотой Токарский дал согласие. Аполлону Григорьевичу оставалось только гадать о такой внезапной перемене. Они направились к Невскому, чтобы поймать извозчика, но тут из толпы донесся отчаянный вопль:
– Господин Лебедев! Обождите!
За годы полицейской службы пристав повидал всякое. И члены отрубленные, и головы отрезанные, и ранения жуткие, какие причиняли жены неверным мужьям ножницами, когда те засыпали в супружеской постели. Однако зрелище, которое предстало в спальне пожилой дамы, было выше его сил. Полковнику по армейской пехоте стало дурно. Только глянув, Вильчевский ощутил, как к горлу подкатывает тошнота. Извинившись, он выскочил из спальни. Ванзаров остался. Он смотрел и защищался тем, что думал.
В большой кровати, оставшейся от прежних времен, с шелковым балдахинчиком и резными ангелочками на изножьях, лежала мадам Рейсторм. Одеяло было откинуто. Голова ее съехала с большой пуховой подушки, привалившись на плечо. Смотреть на старческое тело всегда стыдно. Но тут смотреть было невозможно. Вместо тела пожилой дамы – кровавое месиво…
На этом следует остановиться, чтобы не возбуждать и без того расшатанные моральные устои… Того и гляди, совсем сломаются…
В комнате стоял тяжелый дух крови и разложения. Ванзаров приказал открыть окно, пока запах не отравил квартиру. Можейко взялся бороться с тяжелым бархатом занавески, старательно не глядя на кровать.
Вильчевский сидел в кресле около шкафа с корабельными приборами и жадно глотал воду из кувшина для умывания. Вода стекала на мундир, он не замечал, пил и кашлял. Наконец пристав в изнеможении опустил сосуд, устроив на коленях.
– Это… что же… Родион… Как же… такое… Зверство… – хрипел он.
– Мадам Рейсторм нанесли не меньше двух десятков ударов ножом, – ответил Ванзаров. – Точно посчитает господин Лебедев.
Пристав булькнул и зажал рот. Раздувая ноздри и усиленно сопя, привел себя в норму.
– Бедная наша мадам Пират, – проговорил он со слезой в голосе. – Кто же мне теперь будет жизнь отравлять… Милая, добрая, славная Елизавета Марковна…
