– Очнись, Наполеон! Это старая детская любовь, мечта, химера, что ты так за нее уцепился? Вылезь хоть раз из своих иллюзий и яви миру красоту своего непорочного чувства!
– Что за условия? – спросил я, подумав некоторое время.
– Никакие. Лучшие работы будут двигаться по выставкам все выше и выше, пока не попадут на мировую, которая будет еще даже неизвестно когда.
– Что с сохранностью? Как ее перевезут, кто будет трогать?
– Все в самом лучшем виде, как будто это антиквариат, – засмеялась Элизабет, – я лично вырежу кишки тому, кто оставит там хоть царапину.
– Когда?
– Приедут хоть сегодня. Ты согласен?
– Да.
– Люблю тебя, – взвизгнула девушка и опять поцеловала меня в губы.
– Эх, разучился я тебе отказывать, моя Элизабет.
– Твоя, твоя, всегда буду твоей, где, кем и с кем бы мы ни были.
Больше, чем сестра, меньше, чем любимая. Сильнее, чем подруга. Мой ангел-хранитель.
Вечером я, скрепя сердце, отдал портрет грузчикам. Только в этот момент я осознал, что за столько лет он не стал иметь для меня меньшего значения ни на йоту. Фотографию, которая превратилась в поблекший кусок бумаги, я спрятал в шкаф до возвращения портрета домой. Теперь за занавесом моего иконостаса ничего не было – впервые за два десятка лет. Мужики укутали картину в миллион смягчающих материалов, и я наблюдал за этим с улыбкой, понимая, что они явно перебарщивают с осторожностью, следуя строгому указанию Элизабет. В тот день портрет, который я писал все лучшие годы своей жизни, впервые покинул отчий дом.
Тем временем, пока моя работа готовилась к выставке, я определил Кристиночку в детский садик и окончательно познакомил ее с Наполеоном, наказав ему заботиться о ней и беречь до конца его дней. Парнишка был хмурый, серьезный и ответственно ответил, что ни один мальчик не обидит ее. Моя душа порхала от этих слов.
На следующие выходные мы пошли в Третьяковку смотреть выставку. Элизабет превзошла все мои ожидания – портрет висел ровно в центре всей экспозиции, обособленно, и расстояние от него до других картин было больше, чем у всех остальных. Это сразу привлекало к ней внимание. Мы с Кристиной подошли к портрету и попытались пробиться сквозь толпу людей, окруживших мою работу.
– Папа, смотри, все гости собрались здесь! – сказала мне дочь.
В самом деле, весь ажиотаж был только у портрета, на остальные полотна мало кто обращал внимание. Я созерцал свое детище и, наконец-то, понял, что в таком заведении ему самое место. Внизу на золотой табличке красовалась надпись:
«Наполеон Мрия. Благоговение».
– Ты доволен? – услышал я за спиной голос Элизабет.
– Точнее названия сам автор не подобрал бы.
– Ну так я всегда лучше автора знала, чего он хочет.
Я всматривался в контуры и линии на картине и ощущал именно то, что было написано на табличке.
– Спасибо, Элизабет.
Она даже не спрашивала, за что. Зачем, если ей итак все всегда со мной было ясно?
И полетели месяцы. Я водил дочь в садик, работал в студии, а Элизабет делала все возможное для того, чтобы выставить портрет Кристины на самое заметное место. Но в этом уже не было необходимости – о картине уже ходили слухи по всему городу. По крайней мере, так говорила Лиза. Наполеон с моей маленькой Кристиной стали неразлучными друзьями, они часто играли вдвоем во дворе, у кого-то из нас дома, ходили на разные праздники вместе. По словам воспитателей, эта парочка умудрялась даже быть рядом на прогулках в садике, несмотря на нахождение в различных группах по возрасту.
Чем дальше шло время, и чем старше становилась Кристина, тем страшнее мне бывало иногда от мысли, что моя девочка рано или поздно вырастет, и я останусь совсем один.
Через год картина начала гулять по России, проходя все выше и выше, как и предрекала мне Элизабет. Наполеон пошел в школу, но его общение с моей дочерью не прервалось. Все происходящее делало меня счастливым и одновременно опустошало. Девочка часто приходила ко мне вечером перед сном, забиралась своими маленькими ножками мне на коленки и с чистейшей любовью смотрела на меня чернющими глазами.
– Папа, почему ты всегда такой грустный? Ты скучаешь по маме?
– Нет, малышка, я скучаю по тебе. Уже.
– Но почему? – говорила она, обхватывая меня своими ручонками. – Я же люблю тебя больше всех на свете! И всегда буду любить так!
В эти моменты мне хотелось плакать.
– Я никогда не прощу маму за то, что она сделала тебя таким!
– Она в этом не виновата. Наверное, я рожден бороться и метать о счастье, а не реально добиваться его и наслаждаться им. Я не верю, что ты со мной. И никогда не забываю, что это не навсегда.
– Навсегда! – говорила дочка и засыпала у меня на руках.