– Мрия, – назвал он мою фамилию, не останавливая шага и не поворачивая голову в мою сторону, – скажи мне, пожалуйста, неужели ты правда думаешь, что помогаешь им? Ты в самом деле веришь, что когда за них все сделано, твоим товарищам лучше? Восемь контрольных работ решены твоей рукой, и все на «отлично». Как я должен оценивать их теперь, скажи? Пока ты учишься дома, твои одноклассники гуляют во дворе, и ты думаешь, как хорошо им, и правильно ли выбрал свой путь ты. А потом приходишь в школу и делаешь все возможное для поддержания их праздного образа жизни. Чем же это все кончится? А я расскажу тебе, Мрия. Дальше может быть два варианта. Либо ты со своей головой добьешься потрясающих результатов, а они, пропустив из-за тебя все на свете и ничего не понимая, останутся на уровне своего третьего класса, в чем виноват будешь ты, либо эти восемь человек, которым ты решил контрольную, так и научатся вертеться, что более вероятно, а ты со своим «супер интеллектом» останешься в дураках, и еще, не дай Бог, повесишься. А чтобы этого не произошло, я всем восьмерым ставлю «пять», а тебе «два» без возможности исправления. Продолжай решать за других, Мрия.
До конца года у меня никто не списывал. Суровый справился со своей задачей.
А через неделю после этого случая мы засунули жвачку в волосы одного из наших одноклассников. Я не принимал в этом участия, но прекрасно видел, кто, как и когда это сделал. В этот раз Суровый беседовал с классом сидя, не постукивая тростью.
– Мрия, встань, – обратился он ко мне, – расскажи-ка, как в голове твоего товарища оказалась жвачка?
– Не знаю, – спокойно ответил я.
– Не знаешь? Ты хочешь сказать, что ты ничего не видел?
– Все верно. Я ничего не видел.
– Но ведь жертва сидит прямо перед тобой! Может быть, это ты сделал? За то, что из-за него ты получил свою двойку, например.
После этих вопросов мое спокойствие улетучилось. Внутри меня колебались желание выгородить себя и проявить стойкость.
– Это был не я.
– Не ты? А ну, ребята, встаньте, кто сделал эту «чудесную» шутку со жвачкой, – на слове «чудесный» Суровый сделал ироничный голос, полный желчи и презрения.
Весь класс сидел. Стоял один я.
– Видишь, Мрия, кроме тебя никто не стоит.
– Но ведь это Вы меня подняли, – уже твердо ответил я, потому что во мне вспыхивала обида за несправедливое обвинение.
– Но кто же тогда? Ведь объект сидит прямо перед тобой, ты должен был видеть и субъект!
Я чувствовал на себе сильное давление взгляда настоящего виновника, но вся моя сущность была против того, чтобы назвать имя или даже посмотреть в его сторону.
– Ничего не видел, – равнодушно ответил я.
– Отца в школу, – отрезал Суровый.
По классу прошелся шепот. Это был нонсенс – Суровый ни разу за два с половиной года не вызывал родителей, считая, что все проблемы способен разрешить сам. Минут десять в классе была тишина. Учитель стрелял глазами по кабинету, как будто чего-то выжидая. Внезапно он встал, взяв трость и похлопывая ее нижним концом по ладони другой руки.
– Итак, класс, прошу вас познакомиться с тремя новыми учениками. Во-первых, у нас появился стукач, – после этих слов он показал тростью на потерпевшего, – этот человек не смог разобраться сам и побежал жаловаться ко мне, сдав всех и вся. Во-вторых, мы приобрели подлеца, – на этот раз трость повернулась в сторону преступника настоящего, – он не только бросил жвачку в волосы своего более слабого товарища, но и молча смотрел, как я наказал за его поступок невиновного человека. Это омерзительно. В-третьих, мы увидели, что в нашем классе есть мужчина. Несмотря на то, что вы итак подставили его с контрольной, он молча принял чужое наказание, лишь бы не сдать товарища. Ты настоящий мужчина, Наполеон.
Суровый впервые за время нашего знакомства назвал меня по имени.
Именно таким образом Суровый воспитывал в нас те вещи, которые считал правильными. Один этот человек сделал для становления моей личности больше, чем кто-либо. Он первым заложил фундамент.
Да-да, меня зовут Наполеон. Наполеон Мрия.
Когда я родился, отец сразу заметил, что указательный и средний пальцы моей руки одинаковые по длине. Этим славился Наполеон Бонапарт, в чью честь и назвал меня папа. Эта особенность в хирономии считается символом величия и высочайших управленческих способностей. Мой отец верил в это. А под влиянием Сурового к средней школе в это начал верить и я, осознавая свою уникальность или, по крайней мере, навязывая это осознание самому себе. В пятый класс я пришел достаточно высокомерным и самоуверенным, считая свой интеллект и эрудицию на порядок выше остальных, ничуть, однако, не возвышая себя при этом среди одноклассников по человеческим качествам.