Как описать прыжок? Все дни подготовки меня бил дикий мандраж, в день десантирования сердце вообще выпрыгивало из груди, но когда я попал в самолет, все куда-то улетучилось. В рамке я стоял вторым, а выпускающий долго не давал первому команду: «Пошел!» – поэтому у меня было достаточно времени для того, чтобы с высоты птичьего полета рассмотреть красоты развернувшейся прямо у ног России. Невероятный покой и радость обуяли меня. Я понимал, что нахожусь на той стадии, когда назад уже нельзя, и мне нужно будет всего лишь выполнить, возможно, последний в своей жизни приказ. Но даже эта мысль не вселила в меня страх. Я был настолько поражен видами (тем более, я никогда раньше не летал), что в моей голове четко прозвучала мысль: «Даже если я сейчас разобьюсь, то все равно невероятно рад, что все это – последнее, что я видел в своей жизни».
Именно в ту секунду я и услышал первое в своей жизни: «Пошел!» Как при тренировках на снарядах, я сделал шаг, сгруппировался и нырнул в бездну, прижимая подбородок к груди. Мои глаза были широко распахнуты, я видел стремительно приближающуюся землю, а в голове само собой звучало заученное: «Пятьсот двадцать один, пятьсот двадцать два, пятьсот двадцать три – кольцо!» В этот миг я со всей дури рванул звено ручного раскрытия, забыв сразу же прижать руку обратно, вследствие чего меня сильно крутануло вокруг своей оси, но голос в мозге продолжал считать: «Пятьсот двадцать четыре, пятьсот двадцать пять – купол!». Стропы разматывались, я летел в свободном падении и чувствовал, что от ощущений внутри умираю, и это никогда не кончится. Но внезапно меня оглушила неземная тишина. Подняв глаза к небу, я увидел, что мой купол надулся, как воздушный шар, а сам я, словно пушинка, медленно снижаюсь.
Такая эйфория нахлынула на меня! Я выровнялся по ветру и выбрал себе место приземления подальше от бетона, леса и линий электропередач. Напрягая ноги у самой земли, я встретился с ней и упал на левый бок, затем, погасив купол, начал быстро его сворачивать и укладывать в сумку.
Я – десантник!
Потом мы прыгали еще много раз. Были опасные моменты, схождения, приземления прямо возле машин, но тех ощущений от всего полета, как в первый раз, больше не было. Удовольствие теперь доставляли только первые пять секунд, а дальше следовали лишь автоматизм и радость от правильного приземления. И порой мысль о том, стоит ли судорожная часовая укладка нескольких мгновений радости от того, что твоя жизнь не оборвалась, заставляла призадуматься…
А еще после первого прыжка я понял, какой сукой стал в армии. Ведь меня ничуть не волновали чувства отца или Лолиты от потенциально разбившегося Наполеона. Да они даже и не знали, что я прыгал.
По традиции нам пробили запаской по заднице, тем самым посвятив в парашютисты, и вручили значки. А дальше служба пошла своим чередом.
В то время в полку ходили толки о том, что где-то рядом с нами готовятся боевые действия. Мол, боевики собирают силы, а для чего, почему и как – неизвестно. Это было основной темой для разговоров большинства военнослужащих, солдаты сразу разделились на тех, кто никуда не пойдет и тех, кто рвался в бой. Последних, кстати, было большинство, потому что мозги в десантуре нам промывали неплохо. И только я, казалось, понимал, что срочников устранять локальный конфликт в наши дни уже никто не отправит. Я достал себе новый мобильный телефон, купил sim-карту и позвонил Лолите. Мне столько хотелось ей рассказать: как мы жили в полях, про прыжки, о чем говорят в нашей части. Больше всего я собирался сетовать на то, что не получал от нее писем. Странное у меня было состояние. Вроде бы ощущений той неизмеримой любви во мне больше не присутствовало, но в то же время я чувствовал себя обделенным.
На протяжении двух дней при каждой возможности я совершал звонки, но лишь на третий моя девочка взяла трубку. Странный, очень тихий и сухой сорокаминутный разговор, полный упреков о том, что я не понимаю, как трудно Лолите. В определенные моменты мне хотелось раздавить телефон каблуком берца от злости, но лишь осознание того, какой ценой я доставал в армии этот мобильный, меня останавливало.
– Ты еще хоть любишь меня? – спросил я, когда мне надоело слушать весь этот бред об усталости от жизни на гражданке.
– Я не знаю…
Что со мной творилось! Все забытые в армии чувства к Лолите вспыхнули с новой силой во мне, в ту же самую минуту. Моя девочка, моя ручная, преданная собачонка больше не уверена в том, что она ощущает! Да как же так? Странные все-таки мы, люди. Как легко осознать ценность вещей на грани их потери, и как трудно сделать это в других условиях.
– Я люблю тебя, слышишь? – громко проговорил я в трубку.
– Слышу, Наполеон.
– И ты мне ничего на это не скажешь?
– Я не могу. Не могу говорить это только потому, что мне положено ответить так.
– Хорошо, тогда скажешь, когда будешь готова.
Молчание.