Четвёртый и заключительный роман Мещёрского цикла. Действие происходит отчасти в Мещере, где внезапно сошлись дорожки гасконских моряков и арабских шпионов; отчасти в болотах Керженского края, куда стекается нечисть; отчасти в Константинополе, где собираются политики многих земель, дабы интригами и золотом поставить на Русь своего митрополита. Все дороги ведут в Рим, гласит поговорка, а Римом той эпохи являлся Константинополь. Он уже вошёл в стадию упадка. Однако это понимают немногие.
© Сергей Фомичёв, 2016
© Наталья Торопова, дизайн обложки, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Мещера – край преимущественно лесной. Но вековые леса только покров. Под ними скрывается иное богатство, которому обитатели Мещеры не придают должного значения. Слишком уж его много. Вода. Обширные болота, многочисленные озёра, речушки, рукава и старицы великой реки. Край пропитан влагой насквозь.
Огромные запасы воды хранятся в природных мехах, укрытых от солнца зарослями и мхами. Но приходят дни, когда становится особенно жарко. Сырая земля парит отдавая небу излишки влаги. Леса окутывает туман. Над Мещерой собираются облака. Они кружат над краем, дожидаясь северо-восточного ветра, что приходит сюда с Ветлуги.
Холодный поток сбивает их в громадные табуны и гонит в дальнее странствие. Облака минуют леса и степи, проплывают над морем и в конце пути проливаются обильными дождями на Византию.
Кекий. Так называли благодатный ветер древние эллины. Так до сих пор зовут его и византийцы. Ветра из неизвестной страны ждут с нетерпением, молят о нём небеса, изображают богом плодородия в росписях и в камне. От животворного воздушного потока во многом зависит изобилие имперских полей и пастбищ. Оливковые рощи, виноградники, поля и луга впитывают в себя далёкую мещёрскую влагу, превращая её в достаток или в товар.
Жара к вечеру так и не спала, лишь пекло сменилось влажной духотой, которая насытила воздух сверх всякой меры. Потело море, потела земля, потели камни городских стен. Отстоявшие смену копейщики спешили в башню получить от десятника чарку вина и залечь в каменных норах.
По гребню стены, примыкающей к воротам Палация, неспешно прогуливались два портовых чиновника. Им следовало бы находиться внизу у пристани, но стене доставалось чуть больше прохлады от лёгкого ветерка, а ни один корабль в государеву гавань за весь день так и не вошёл.
Льстивый закат угодливо раскрасил Влахернский дворец цветами империи. Цветами войны и богатства. Багряного было больше. Нехватку позолоты восполнял похожий на огромную реку залив. Водная рябь словно дробила слиток солнца на множество монет. Золотой Рог оправдывал своё название.
Чиновники любовались красотами уходящего дня, стараясь не заглядывать слишком круто вниз, где грязная вода отрыгивала на берег вековой мусор, серую пену, ошмётки гниющего неподалёку имперского флота, чтобы со следующей волной поглотить всё это обратно.
Толстый грек Хрисантос по прозвищу Златопузый был начальником портовой службы. Его нового помощника звали Драган. Молодой серб принадлежал к той поросли чиновников, что появилась в Константинополе каких-то десять лет назад и энергично перекупала мелкие должности, утратившие вместе с доходностью и привлекательность для коренных византийцев.
Империя гнила вместе с кораблями, с той лишь разницей, что собственного разложения предпочитала не замечать. Но запах тлена разносился далеко, привлекая падальщиков со всех концов света. Они собирались в стаи и терпеливо ждали конца.
Чиновники оживились, когда из Золотого Рога в Влахернскую гавань завернули одна за другой две вёсельных ладьи. Серб и грек поспешили вниз. Надежда скользнула по хмурым лицам – вдруг да занесло шального купца, и хоть под вечер да улыбнётся удача, и звякнут в тощих кошельках заветные флорины.
С тех пор, как вся торговля в империи отошла латинянам, редкий купец вставал у государевых причалов. И генуэзцы, и венецианцы, и пизанцы, и флорентийцы имели порты возле собственных кварталов и городов, где людей императора встречали пиками и дубинками. Времена нынче такие, что впору задуматься, а почему собственно империя до сих пор не рухнула, обескровленная торговыми договорами, и какого такого особого приглашения дожидаются подлинные хозяева жизни.
Корабли пристали, и оба чиновника разочарованно выдохнули. Из ладей, словно горох, посыпались монахи. Один, второй, третий, дюжина, две… Шатаясь от усталости, на пристань выбрался священник. Вслед за ним сошёл дьяк и немолодой уже человек в греческом одеянии.
Паломники. Или посольство церковное. Обычное для империи дело, дохода, однако, не приносящее. С божьих людей брать не велено, да и нечего. Пара монет с капитанов за стоянку кораблей – вот и всё, что пойдёт в казну. Мошна же чиновников останется пустой.
Златопузый досадливо плюнул и отправился в башню допивать с начальником стражи дешёвое кислое вино. Серб же подошёл к молу. Он служил не только и не столько императору Кантакузину, сколько своему кралю Душану, и любая новость могла оказаться полезной для дела.
Монахи выгружали грязные засаленные мешки, взваливали друг другу на спины. Ни разговоров, ни приказов, одно лишь пыхтение – их ноша казалась тяжёлой даже со стороны.
