Смотритель открывает для них дверь в длинный узкий коридор, ведущий в темное непонятное помещение. Священная тишина музея нарушается там приглушенным шумом, какой бывает за полотнами декораций во время кофе-брейка между двумя съемками. Там накурено и полно людей. Римские рабочие обедают: вода и молодое разливное вино, пицца «Бьянка» и блюда с томатами, виноградом и апельсинами. Среди них несколько японцев. Одни в белых халатах, другие в футболках с надписью: «Японская национальная телекомпания». С противопыльными масками под подбородком и защитными очками на лбу они стоят вместе с маленькой делегацией профессоров в костюмах миланского покроя, нагнувшись над чертежами. Когда к ним подходит Филиппо, ученые по-дружески приветствуют и угощают его. Гейша в европейском костюме подает ему с глубоким поклоном чашу, которую он выпивает со всей серьезностью, приличествующей чайной церемонии. Теперь можно поговорить о делах.
Только сейчас Максим замечает на стенах какие-то складки. Это тяжелые отрезы ткани, как в палатке цирка. Маленькое помещение, где они находятся, оказывается частью большого зала. Тут и там виднеются строительные леса — помост, служащий основанием для высокой вертикальной конструкции. Вдали, на головокружительной высоте — деревянные перекладины. Максим слышит жужжание голосов сотен посетителей, прямо за полотнищем. В то же время он узнает яркий розовый и нежно-зеленый цвета изображения, уголок которого виден между настилами лесов и маленьким строительным лифтом. Максим отодвигает ткань в сторону, медленно, как занавес в театре. Проходит и обнаруживает себя посередине Сикстинской капеллы, прямо под Богом, который мощным движением отделяет день от ночи.
Мимо проходят туристы, а Максим вбирает в себя цвета фресок. Глубокие и мрачные, хоть и теплые, — по одну сторону лесов; свежие и жизнерадостные — по другую, где благодаря реставрационному проекту японского телевидения шедевр уже очищен от сажи и грязи.
Вокруг — свод с фигурами обнаженных мужчин и женщин. У них роскошные тела, и молодые, и старые, они излучают утешение. Все они напоминают одно большое нагое тело, которое словно жаждет обнять Максима. По обеим сторонам нагие фигуры склоняются к нему, будто хотят взять его на руки и покачать. Само сладострастие, полнокровные, свободные, как дети, мускулистые, как юноши, и мягкие, как пергамент. Они плачут, бегут, отшатываются, вдруг сжимаются или изгибают свой торс подобно человеку-змее. Бесстыжие. Да, это самое главное. Отсутствие стыдливости.
У Максима закружилась голова. Изображения растворяются, а потом возвращаются еще более яркими. Возможно, он слишком долго смотрит вверх, от этого у него нарушается кровоснабжение мозга. Как бы то ни было, у него легкое головокружение, но это так приятно, что он смотрит и смотрит, не отрываясь. Его взгляд скользит слева направо по узким бедрам, полным бюстам, мускулистым ягодицам, широким ляжкам. Люди протягивают друг к другу руки, но не прикасаются. Максим крутится и крутится, чтобы рассмотреть их со всех сторон. Кружится как волчок, под небом, полным вожделении. Без тени стыда. Внезапно всю фреску заливает поток света.
«Как будто в этих телах начинает светиться душа», — думает Максим и резко останавливается, а пространство продолжает вращаться. На секунду ему кажется, что его вот-вот поднимет и засосет в эту роспись.
Обеденный перерыв закончился. Снова включены прожекторы.
Они освещают купол, как для реставраторов, так и для камер, запечатлевающих процесс реставрации, чтобы отчитаться перед спонсорами, словно это телевизионное шоу. Рабочие снова забираются на леса, ловкие, как акробаты на трапеции.
— Солянка из обнаженных тел! — говорит Сангалло, подошедший к Максиму.
Японцы взмывают на лифте вверх вдоль лесов.
— Грешные, мирские и безобразные, как считал Папа Адриан Шестой. Хотел приказать их сколоть. Чего еще можно ожидать от северянина?
Сангалло хочет идти дальше, но Максим не может просто так уйти от поразившего его изображения.
— Давай-ка побыстрее, — говорит Сангалло. — Ты нуждаешься в передышке. Надо чуть-чуть тебя побаловать.
— Ну, еще немного.
— Зачем пытаться увидеть все за один раз, если можно потом вернуться и посмотреть часть крупным планом?
— Крупным?
— Очень-очень крупным. Я стар, говорю я Пьетранджели, такая возможность выпадает раз в несколько веков. Карло — мой друг, генеральный директор папской службы по охране памятников. Если бы сегодня как на грех не пришла делегация инспекторов, мы бы уже побывали наверху. Ничего страшного, в следующий раз.
Максим представляет себе, каково это будет стоять лицом к лицу с фигурами кисти Микеланджело, и сразу же вспоминает о Гале.
— Я обязательно возьму с собой Галу, — говорит он вслух. — Я познакомлю вас.
— Кто?
— Гала, моя девушка! Можно она поднимется вместе с нами?
— Пьетранджели ничего не обещал. Мне позвонят, — говорит Сангалло внезапно уставшим голосом.
Оглядывается кругом, словно в один миг весь музей вместе с Максимом ему надоел. Проходит сквозь группу послушников из Зимбабве и спешит к выходу.
