Максим пытается так повесить гравюру Бренберга, чтобы Гала ее сразу увидела, как войдет. Этого не удается сделать, не попортив старинную бумагу. Он засовывает один конец под оторвавшийся кусок обоев, а другой за провод. Пытается несколько раз, но под гравюру все время пробирается сквозняк. Ватикан отгибается и летит на пол. Максим, который обычно никогда не выходит из себя, на этот раз громко ругается. Раздражение от непокорной бумаги смешивается с беспокойством за Галу. Сколько времени ее уже нет? Она могла хотя бы оставить записку со временем своего ухода, чтобы Максим знал, когда ему начинать беспокоиться.
Неприятно, когда беспокойство и раздражение одновременно поселяются в твоем сердце.
Или это разочарование. Из-за того, что он надеялся застать Галу дома, а ее нет.
Тоска — назвал бы это чувство он сам, но только не сказал Гале, потому что она бы его высмеяла. Она никогда о нем не беспокоилась.
После того как гравюра отгибается в энный раз, на ней остается некрасивая Замятина. На миг раздражение Максима относится к Гале, а обеспокоенность — к бумаге, но он быстро приходит в себя, и чувства снова меняются местами.
Максим ищет шпильку или что-нибудь похожее, чтобы прикрепить гравюру к стене. Открывает Галин чемодан. Само собой, у них ведь нет тайн друг от друга. Если можно зарываться в ее волосы, то почему нельзя порыться в ее косметичке? Максим высыпает ее содержимое на кровать. Находит лак для ногтей и приклеивает гравюру к потолку. Одну за другой Максим укладывает вещи обратно в косметичку — коробочки, баночки, расчески, пуховки; неудивительно, что они всегда опаздывают, когда Гале нужно накраситься. Из облака пудры и духов высвобождаются ароматы, так хорошо знакомые Максиму. Они успокаивают его. Он вдыхает их и видит перед собой Галу.
Тем временем его пальцы играют со стеклянной баночкой. В ней что-то гремит. Таблетки. Не от эпилепсии. Он видит их впервые. Итальянская фирма. Название незнакомое. Значит, она приобрела их здесь. Вдруг вспоминает: прищепки для белья!
У сушилки-вертушки в саду стоит консьержка и развешивает простыни.
— Добрый день, синьора Джеппи, можно у вас одолжить две прищепки?
— Ну-ну, только если не для чего-то неприличного, — с надеждой намекает Джеппи, но Максим не понимает намека. Джеппи нагло поглядывает в сторону Максима поверх висящего трико. Потом берет две прищепки и крутит ими игриво вокруг своих грудей, уменьшая и уменьшая круги, пока не касается сосков, которые вырисовываются под изношенной черной тканью, как черенки из пакета со сливами. Раскрывает и закрывает прищепки несколько раз, отставив локти в стороны, словно испанская танцовщица, щелкающая кастаньетами. И наконец, кидает их Максиму, враз сжавшись и захихикав от смущения. Затем выпускает два пузыря в уголках рта сквозь щели от отсутствующих зубов.
— Нет, нет, — Максим ловит прищепки. — Мне надо только кое-что повесить на стену.
Джеппи краснеет, как свекла, и прячется за рядами простыней.
— Когда вы уедете?
— Мы не собираемся пока уезжать. Мы намерены оставаться здесь.
— Конечно. Все хотят остаться. Как можно дольше. Именно поэтому и уезжают.
Не понимаю. Какие-то проблемы с арендой..?
— Не волнуйтесь. Господин Джанни заплатил за три недели вперед. Только… он рассчитывал, что вы скоро куда-нибудь поедете.
— Поедем?
— Он так думал.
— Куда?
— Бог его знает? Мне все равно. Но во время вашего отсутствия я хочу сдавать вашу комнату. Прибыль — поделим. Поэтому вам это тоже выгодно. А вернетесь, комната опять ваша, естественно.
— Но мы не собираемся никуда уезжать.
— Хорошо бы вы все-таки отправились куда-нибудь, хотя бы на несколько дней, может быть, на выходные. Дольше не обязательно. Но предупредите об отъезде не менее, чем за один день. Наш дом пользуется большой популярностью.
— Я уже заметил, — отвечает Максим, получивший подтверждение своим первоначальным подозрениям. — Не то слово, как популярен. В основном на часик и у мужчин.
Джеппи опускает веревку с бельем, посмотреть, не шутит ли юноша. Затем отпускает ее. Белье танцует на солнце.
— Я согрешу против Святого Юлиана, если откажу людям в комнате, которой вы все равно не пользуетесь.
— Это какая-то ошибка, мы не собираемся никуда уезжать.
— Я только подумала. Но что мне известно? Вот видишь. Я просто делаю выводы. Когда уезжает один, думаешь, уедет и другой.
— Да о ком это вы все говорите? — спрашивает Максим. — Куда они все едут?
— Какая разница? Небольшие поездки. Куда угодно. Когда одна пара куда-то уехала, думаешь, что все они когда-то уедут. Ах, обычная история, я опять влезла не в свое дело. Вот она, та самая необузданность, из-за которой я получила свое прозвище.
— Да-да, помню, la Bomba Atomica.[96]
«Опять ни к селу ни к городу», — думает Максим, пряча полученные прищепки и стараясь сообразить, как избавиться от старой перечницы.
