Днем, после обучения хореографии — три шага вперед, два шага вбок — Максим ждет вместе с другими статистами за кулисами, когда его вызовет ассистент режиссера. Сангалло так одевает высоких статных молодых римлян, что сильные мышцы их шеи и спины остаются обнаженными, а тренированные ноги видны до паха. Каждый из юношей, похоже, знает себе цену. Максим с завистью наблюдает за тем, с какой легкостью они демонстрируют свое тело друг перед другом, и без конца обсуждают свои достоинства и других. Иных интересов у них нет. Музыку они не слушают. Ничего стоящего внимания не обсуждают. Сначала Максим себя чувствует как трюфель на горстке гальки. «У них есть внешность, у меня — талант», — думает он. Но постепенно он понимает, что молодые люди считают его одним из них, и оценивают его так же, как друг друга. Когда они его впервые просят напрячь мышцы груди, он в своей надменности рад, что уже успел натянуть футболку. Но вскоре Максим убеждается, что интеллект в этом кругу не котируется, и начинает придавать больше значения физической форме. Когда юноши делают комплимент мышцам его бедер, он, польщенный, рассказывает, какие жестокие упражнения он делал в Амстердамской театральной академии, чтобы добиться такого результата, а когда его единогласно просят разрешить сравнить его мышцы и гимнаста из их компании, Максиму это даже доставляет некоторое удовольствие.
«Не может быть, что я принадлежу к этой группе, — думает он, — наверное, из-за плохого освещения они видят во мне одного из них, но я не собираюсь отставать…» И с некой гордостью захлопывает книгу и приподнимает свою солдатскую юбку.
Молодые люди проводят так день за днем долгие часы под жаркими софитами. Свежий воздух редко попадает за занавес, который ограждает импровизированный уголок для статистов. Они стоят отдельно от всех, за переносной декорацией, изображающей один из соборов Форума, так что их не видят ни хор, ни солисты. В итальянской опере эти миры веками существуют раздельно, здесь действует более строгая иерархия, чем за стенами Ватикана. Может быть, поэтому однажды, посередине второй недели репетиций, Максим вздрагивает от свежего ветра, внезапно коснувшегося их полуодетых тел. Он рассеянно оборачивается и смотрит прямо в лицо Лилианы Зильберстранд.
— Ах, вот где они вас прячут! — говорит меццо-сопрано. — Я уже начала думать, что все вы мне приснились.
Зильберстранд — шведская придворная певица и, по слухам, закадычная подруга шведской королевы. Это объясняет ее стиль. Она стоит, подбоченившись, высокая и стройная. Свет, проходя сквозь занавес, который она придерживает одной рукой, создает вокруг нее краснокоричневый ореол.
— Но нет, мужчины здесь — настоящие.
Она вдыхает запах их пота и наслаждается с закрытыми глазами.
Зильберстранд поет партию Сесто, роль, изначально написанную для кастрата. Ее принадлежность к мужчинам пока выражается лишь в серебряной кирасе, застегнутой поверх костюма, в остальном такого же, как у всех статистов. Но у нее серьезные планы по собственному преображению.
— Давай, покажи мне: как ходят мужчины? Как вам удается не вилять бедрами? Я хочу играть убедительно, поэтому — прочь стеснение, сделай из меня солдата, одного из вас. Где парень держит руки и почему всегда сидит, широко расставив ноги? Я правильно предполагаю?
Сопрано не оказала бы большего впечатления на них, даже одев бикини. Одна половина юношей в шоке, потому что никогда не видела оперную певицу, желающую играть, как актриса, другая — оттого что женщина хочет стать похожей на них. Как бы то ни было, за несколько секунд группа рассыпается, и каждый остается сам по себе. Зильберстранд наслаждается их вниманием.
— Как мужчина пьет, я уже все знаю, — говорит она и достает бутылку.
Зубами вытаскивает пробку и выплевывает ее в угол. Подносит бутылку ко рту и пьет. При этом сохраняя, как и при любых обстоятельствах, ту же грацию, как на банкете по случаю Нобелевской премии. Вытирает рот тыльной стороной ладони.
— О Dei, che smania и questa, — лихо поет она, — che tumulto nel cor![135]
Зильберстранд ставит ногу на табурет и по-приятельски обнимает Максима.
— Предводитель должен быть со своими людьми, — подумала я.
В утро премьеры «Милосердия» Гала достает из сумочки последнюю противоэпилептическую таблетку. Она настолько искрошилась, что не осталось и половины дозировки. Кроме того, уже истек срок годности, но у Галы нет выбора. Сегодня вечером она смотрит спектакль, зажмурившись. Римский Форум, возведенный по проекту Сангалло из блестящего мрамора, купается в свете, делая больно ее глазам. Пока Максим на сцене, Гала изо всех сил старается на него смотреть, но у нее начинает ужасно болеть голова. Контуры Максима расплываются. Она едва видит, как Максим протягивает руку переодетой в мужчину певице и уводит ее вверх по лестнице Капитолия — две сияющие фигуры, постепенно исчезающие за ее слепым пятном. Гала вздыхает с облегчением и закрывает глаза.
— Е chi tradisci? II piii grande, il piu giusto, il piii clemente![136]
Гала в темноте слушает певицу.
