— Мы окрестили их — Нюфти, Тюфти и Грюфти. Наверное, в честь Хельмута. Да, придумали такие вот странные имена, чтобы было легче дышать. Нюфти — это вы, красивые молодые люди, которыми я окружаю себя, в зените своей сексуальности и красоты, не осознающие божественное, что есть в вас, — они освещают мир для нас, других. Утешение…
На диване сопит один из заснувших юношей. Он поворачивается на бок, чуть не падает, но удерживается, как собачка, которая вот-вот упадет с лавки вверх ногами, так и не проснувшись. Сангалло улыбается, словно для того, чтобы прогнать грустные воспоминания, и пьет вино.
— Затем следуют Тюфти. Тюфти когда-то были Нюфтями. Я такой. Посмотрите: был Нюфти, стал Тюфти. Нюфти состарились, но стильно, и наслаждаются своими воспоминаниями, немного опечаленные из-за того, что потеряли.
— А Грюфти? — спрашивает Максим с любопытством.
— Лучше тебе не знать, Щ Сангалло морщится. — Грюфти — безобразны и необаятельны. Такими они были всегда, такими и останутся.
— А как человек становится Грюфти?
— Ах, если бы мы знали… Они отвратительны, потому что объявили войну всему прекрасному. Они однажды в ранней юности отвернулись от красоты. Лукино считал, что так происходит от чистой злобы, но я думаю, что скорее от разочарования, от большого горя, или страха идти собственным путем, того, что необходимо красоте.
— Ужас.
Сангалло садится рядом со спящими молодыми людьми. Опускает два пальца в свой бокал и опрыскивает их лица. Молодые люди недовольно морщатся и слизывают капли с губ.
— Грюфти находятся вне нашего мира, они там, за стеклом, на холоде, и с завистью наблюдают за Нюфтями и Тюфтями.
Сангалло задумчиво смотрит на запотевшее окно оранжереи, взволнованно, словно видит этих существ, прижавшимися лицом к стеклу. Затем встает, будит своего водителя и говорит, что хочет как можно скорее домой. Молодых людей просит отвести в гостиничный номер проспаться. Надевает пальто, кричит всем «до свиданья» и открывает дверь оранжереи. В помещение врывается поток воздуха, пальмовые листья трепещут на ветру. Сангалло на секунду останавливается в дверях, но не оборачивается.
— Грюфти не упустят ни одного шанса, чтобы причинить нам вред, но мы не должны бояться. Они могут разрушить наш мир, отнять у нас все, но никогда не смогут коснуться нас. По-настоящему. В нашей душе.
Когда старый режиссер уходит и холодный воздух наполняет зимний сад, Зильберстранд наклоняется к Максиму и целует его. Сначала глаза, затем нос, щеки, губы. У ее губ металлический привкус, язык и зубы — терпкие от вина. Она развязывает на нем халат, лижет ему шею и покрывает грудь поцелуями с легким покусыванием.
Она захватывает зубами его сосок. Потом сосет его, а рукой нетерпеливо массирует его член.
— Я знала, что ты придешь, — шепчет она. — Ты из бесстыжего теста.
Неужели она на самом деле настолько опытна, что в точности знает, какие слова ему хочется услышать? Именно те несколько слов, что нужны ему, чтобы поверить в свою роль?
В какой-то миг он видит себя, ласкающего Галу на первой репетиции «Бала манекенов». Как и тогда, мысль о том, что он всего лишь играет роль, придает ему мужества. Он прижимается к Зильберстранд и ощущает ее ответную реакцию. Неважно, как ты что-то играешь, — знает он теперь, — главное, чтоб тебе верили.
У певицы учащается дыхание. Она резким движением откидывает локоны с лица, но опускаясь на колени перед Максимом, теряет равновесие и со стуком приземляется на пол. Несколько секунд они смотрят друг на друга, почти удивленные, что оказались так близки друг другу, несколько секунд, но потом каждый погружается в собственные фантазии. С рычанием она вцепляется зубами в его джинсы и, царапаясь, как дикарка, пытается сорвать с него ремень. Он снимает брюки, входит ей в рот, а его торс и затылок опираются на мраморную скульптуру — наконец-то попалась бесстыдная шлюха.
Пот. Капля за каплей течет по мраморным изгибам. Они повсюду на мускулистом торсе, но все капли соединяются в несколько одинаковых ручейков. Максим прищуривается и обнаруживает следы от древнего резца, в них-то и собирается влага, стекая вниз к паху и обломанному бедру античного бога. А оттуда, из этой раны в камне, теплая влага капает прямо на голову женщине, с бешеной страстью делающей ему минет.
Больше всего Максима возбуждает собственная безучастность. Больше, чем сладким горением в паху или теплом губ его партнерши он наслаждается тем, что хотя он позволяет использовать свое тело, дух его остается далеко. Ему удается разделять эти два начала, вот что приводит Максима в экстаз.
Плоть и душа, когда-то в юности сплавленные воедино загоревшимся в нем огненным стыдом, сейчас, во влажном воздухе зимнего сада, размокают и освобождаются друг от друга. Вот в чем пьянящий триумф бесстыдства: оно снимает диктатуру зажатости. Пока Максиму удается разделять тело и дух, — он может все. Только в осознании этого — его страсть.
