И все же именно это и попросила меня сделать Джельсомина. Сначала я подумал, что она, как все актрисы, хочет выклянчить у меня главную роль в следующем фильме, но потом понял, что ей нужно доказательство: картина, в которой будет запечатлена наша любовь, раз и навсегда. Когда-то я выразил так свое первое чувство нежности к ней, а в следующей ленте — свое желание. Оба фильма были моей идеей. Но недавно Джельсомина попросила у меня еще раз дать подтверждение моей любви к ней. И я не смог отказаться. Если я не способен сказать жестокую правду женщине, состарившейся вместе со мной, то могу ли я что-то сказать миру?
И как раз в тот момент, когда я начал возводить последний монумент в честь Джельсомины, в мой офис в Чинечитте вошла Гала. Сначала я подумал лишь о том, что смогу ее использовать как безымянный и произвольный элемент моей оды Джельсомине, подобно тому, как Басби Беркли[146] выстраивал из своих девушек геометрические рисунки, создавая живой калейдоскоп. Как Бернини, посадивший у подножья фонтана нимфу, которая восхищенно смотрит на возвышающегося над ней Нептуна, так искал я формы для превознесения Джельсомины. Если я и думал задействовать Галу, то только как одну из многочисленных красок, чтобы оттенить Джельсомину. Почему я не предвидел, что она так меня ослепит? Я знаю, что со временем памятник развалится и единственным обломком, который выудят из Тибра, будет эта нимфа; ее потом поместят в музей и будут любоваться как шедевром. В конце концов, по любому фрагменту зритель может представить себе целое.
И правда, вот на стене в моем офисе висит ее фото, той приснившейся мне девушки с чересчур большой головой, как у персонажа из мультика. Я снимаю ее портрет вместе с другими остатками преисполненного надежд прекрасного цветника.
Снято крупным планом, но на пиджаке, наброшенном на плечо, я различаю «леопардовые пятна».
Я изо всех сил пытаюсь вспомнить нашу встречу, но не могу: ни ночную, ни реальную. Я ставлю ее фото прямо перед собой, прислонив к ножке лампы, и начинаю работать. Все утро она наблюдает за мной, и вернувшись после кофе-брейка, я читаю, что написано на обороте. Ее имя — это что-то невозможное, горло болит, когда его произносишь. Рядом написан ее адрес в Париоли и имя ее агента.
— Только посмотреть, — восклицает изумленный Фульвани, — но здесь же не может быть ничего плохого?
Он опускает подбородок на грудь и смотрит пристально на голландцев. Выискивает в их лицах малейший признак согласия, как пес перед полной миской, покорно дрожа, но от нескрываемого возбуждения виляя хвостом. Гала с Максимом, сидящие напротив него, берутся под столом за руки. Каждый ждет реакции от другого, но проходят минуты, и никто не шелохнется. Их ладони принимают одну и ту же температуру, и подушечки пальцев перестают различать, где своя рука, а где чужая. Именно в тот момент, когда каждый из них ждет поддержки у другого, они настолько сливаются, что больше не ощущают друг друга.
— Если только, — говорит Фульвани обиженно и отворачивается, словно пытаясь скрыть свое разочарование, — если только вы, конечно, не считаете, что человек должен стыдиться своей естественной красоты.
Сцена не блещет оригинальностью и никого не удивит, кроме тех, кто в ней участвует. Речь идет об извечных историях в киноиндустрии, одна из которых обязательно обсуждается на любой вечеринке. Каждый надеется, что это правда, что такое иногда бывает, но не знает в своем окружении никого, кто бы был настолько порочным или наоборот наивным, чтобы попасть в такую переделку. Конечно, Гала с Максимом слышали о подобных практиках, но не верили, что в сфере, где вращаются огромные деньги, могут приниматься такие фривольные решения. Когда все позади, они выбегают на Виа Анджело Брунетти, сгибаясь от смеха. Хохоча, взбегают на Пинчо, пока у них не начинает колоть в боку, после чего заваливаются в «Казина Валадье». Кашляя и хихикая, они заказывают один за другим дорогущие коктейли и постепенно понимают, что за их неукротимой веселостью скрывается не стыд, а гордость. Словно их союз стал еще крепче благодаря совместно выдержанному сражению.
Когда я тем утром позвонил Фульвани и пригласил Галу на скрин-тест,[147] мне показалось, что за его привычным холопством я услышал недобрый оттенок. Было ли это раздражение оттого, что я проявляю интерес к одной из его любимиц? Или нетерпение — так ему хотелось сразу же закинуть лассо, которое я ему вручил, чтобы поймать добычу? Во всяком случае, я помню, как я мгновенно представил себе его этаким Панталоне, облизывающим губы, ухмыляющимся и пощипывающим эспаньолку. Таким я его и изображу, когда буду снимать эту сцену.
Когда я повесил трубку, то набросал сценку для комикса, где я в виде огромного линкора качаюсь на волнах: на палубе моего живота полно девушек в бикини. Бешено танцуя, они надеются привлечь мое внимание, пока я не начинаю трясти животом от удовольствия. От этого они падают за борт направо и налево. Кильватерная струя — серая от скопления акул, жирующих за счет тех, кому я отказал.
