Он за волосы оттаскивает от себя Зильберстранд и перехватывает инициативу, и делает то, что считает, ей хочется. Она охотно позволяет ему это: стягивает вечернее платье, повинуясь его движениям, встает на карачки на плюшевый диван и с громким стоном принимает его в себя. Хватает его за мошонку и подергивает яйца в нужном ей ритме. Без лишних слов кладет его руки себе на грудь и показывает, с какой силой он должен их щипать. «Секс и любовь, — думает Максим, и вслух ругается от собственной жесткости, — насколько бы меньше было на свете горя, если бы все научились их не смешивать». Певица дважды пытается оглянуться, потому что хочет увидеть на лице партнера наслаждение, с которым ее объезжают, но оба раза Максим рукой отталкивает ее голову прежде, чем их взгляды пересекутся.
Как только у обоих наступает оргазм, Максим чувствует, как в нем рождается нежность по отношению к женщине, с которой он только что был близок. Она лежит на спине. Груди у нее не такие упругие, как казались на ощупь, — каждая свисает на свою сторону. Он берет одну из них в ладонь и осторожно целует набухшие соски, на которых остался след от его ногтей. Он целует ее между грудей, кладет голову на хорошо натренированные мышцы живота и гладит пальцами кожу, которая кажется слишком просторной и легко движется туда-сюда под его прикосновениями.
Какие разные у них тела! Но все же его захлестывает чувство доверия, которого он раньше не испытывал ни к одной женщине. Секс без любви; дружба без восхищения. Равенство, только что бывшее между ними, напоминает ему отношения двух мальчишек-школьников, помогающих друг другу мыться после тренировки. Каждый точно знает, что другому нужно и что тот может дать. Без объяснений. Без обмана. Никакой игры.
Никакой борьбы. Каждый знает, чего он хочет, и дает другому то же. Не просит ничего, чего не может быть дано. Они прикасаются друг к другу, не будучи связанными. Дружба.
Это открытие трогает его, словно он прикоснулся к чему-то возвышенному.
В его отношениях с певицей нет ничего, что создает неравенство между мужчиной и женщиной. Деловой подход исключает ложь. Они играют открытыми картами. Она ожидает от него не больше того, что он предлагает. Никакие узы не мешают их связи. Благодаря четкой предварительной договоренности.
Но насколько правильно она его поняла? Максим спрашивает себя, о чем же они договаривались. Она хотела, чтобы он пришел, и он пришел. Может быть, он должен был заранее назвать сумму? Назначить время? Вообще-то их трудовое соглашение не было четко сформулировано. Но может быть, это было бы слишком прямолинейно? И, кроме того, как бы он назвал оказываемую им услугу? Вообще-то, сколько можно попросить за то, что доставляет такое удовольствие? И когда можно завести разговор о расчете? Наверное, она сама затронет эту тему, такая светская женщина, как она, ненасытная и вечно гастролирующая в одиночку, часто сталкивается с подобными ситуациями.
И снова — ощущение необъяснимой растроганности. Это его раздражает, потому что не вписывается в тот образ самого себя, который он только что создал. Чтобы снова войти в роль, он засовывает пальцы, до сих пор спокойно лежавшие у нее между ног, внутрь нее и начинает играть ими. Она изгибается, раскрывается еще больше и толкает к этому местечку его голову. На миг Максим задается вопросом, входит ли это в его обязанности. Но когда она прижимает его лицо прямо к своему лону, еще набухшему и влажному после их недавних забав, он не может сдержаться и кусает ее, причиняя боль, но она отвечает на это изумленным радостным криком.
Как бы грубо он ни вылизывал и не присасывался к ее вагине, его растроганность не исчезает, а наоборот, растет. Когда он разгибает спину, глаза у него такие же мокрые, как и все лицо. Зильберстранд вытирает и целует его, теперь уже не страстно, а нежно. С благодарностью. Прижимается губами к его глазам, словно хочет выпить его слезы.
И в эту секунду он освобождается от нее. Встает и начинает ходить между столами и пальмами в горшках — злой, нерешительный, голый. Пытается вспомнить, как они договаривались об оплате. Ведь был же какой-то уговор, более или менее, хотя точно не сформулированный? Если он хочет добиться своего, то должен научиться конкретности. Но чем больше он оттягивает момент расплаты, тем меньше ему хочется о ней заговаривать.
Зильберстранд влезает в платье и берет одежду Максима в охапку.
Он стоит перед стеклянной стеной и не оборачивается, пока она надевает ему рубашку, прижимает его к себе и растирает ему бока, словно согревая. Он протирает запотевшее стекло, чтобы посмотреть на стихию за окном. Ритмично мигает маяк, а под фонарями на набережной не видно ничего, кроме бушующего шторма.
— Ты отведешь меня в постель? — спрашивает она.
— Я же должен рано или поздно уйти, — Максим забирает у нее свою одежду и начинает одеваться.
— Среди ночи? Ты шутишь? Как ты собираешься возвращаться?
— Возьму такси.
— У тебя нет денег.
— Но ведь скоро будут.
Зильберстранд пожимает плечами.
