— Ее фото висит у тебя на доске в Чинечитте, — Джельсомина поворачивает рисунок к себе. — Она играет в нашем фильме?
— Не знаю.
Я рисую декольте и желтое платье с черными пятнами, как у леопарда.
— Почему у нее на голове платок?
— Голова заболела, — шучу я, — от твоих вопросов!
Джельсомина, смеясь, вырывает у меня салфетку, играет, хотя видит, что рисунок еще не закончен. Я пытаюсь вырвать его, но она не отдает. Повязывает салфетку вокруг головы и нарочито принимает ту же позу, что и нарисованная девушка — одна рука касается головы, другая на бедре, настолько сильно отставленном, что кажется безобразным. Так она пародирует, дразня меня, и как только я встаю, чтобы догнать ее, убегает. Когда я ее ловлю, она требует в обмен на салфетку поцелуй. Я веду переговоры до тех пор пока цена не возрастает до трех поцелуев за шедевр. Только Джельсомина закрывает глаза и подставляет губы, как я сдергиваю салфетку у нее с головы.
При этом зацепляется ее парик. Увлекшись игрой, я позабыл о нашей хрупкости. Парик не слетает совсем, а повисает сбоку. Я в ужасе. Я обычно забываю, что он на ней. Энцо из отдела причесок Чинечитты сделал его так прекрасно и с любовью, что невозможно догадаться, что волосы ненастоящие.
Я прошу прощения, но Джельсомина меня не стыдится. Снимает парик. Странно, насколько мне дороже эти жидкие пряди ее прежних густых локонов. Она снова надевает парик, ловко, как может только актриса, и целует меня. Но когда она смотрит через мое плечо, ее лицо омрачается. Салфетка улетает со стола. Я пытаюсь ее поймать, но она взмывает вверх и кружится над крышами. Держась за руки, мы смотрим, как девушка из моего сна порхает вокруг нас. На миг кажется, что ее унесет в сторону Пинчо, но ветер меняет направление, и салфетка падает у наших ног, как мертвая птичка.
Настоящий персонаж комикса никогда не стареет. Джельсомина — да. Ее нарисовала сама жизнь. Страница чуть ли не отрывается. Линии разошлись. Бумага попортилась от непогоды. Цвета выгорели на солнце. Большая голова на маленьком теле, лицо все в морщинах, как комок газеты, который достали из корзины для бумаг. Я беру его, разворачиваю и пытаюсь нежно разгладить. Никто никогда не чувствовал столько нежности, как я.
Именно потому, что фрески великих мастеров сейчас почти стерлись, мы восхищаемся ими больше, чем заказчик, увидевший их впервые. В воображении мы раскрашиваем исчезающие линии по-своему и благодаря этому прикасаемся к сущности рисунка.
Каждое утро, просыпаясь рядом с ней, я млею. И сегодня не меньше, чем пятьдесят лет назад. Я чувствую ее тепло. Я касаюсь ее и молюсь, чтобы в свой смертный час мне позволили почувствовать то же самое. И умираю. Теряю сознание. Я погружаюсь во Вселенную своей любви, где перестаю существовать. Я поворачиваюсь и вижу ее: изящная стрижка, огромные клоунские глаза над одеялом. Мне хочется заплакать от удовольствия, вопить не своим голосом, схватить ее, трясти, вытащить из кровати и прыгать вместе с ней по спальне. У меня нет слов. Я целую ее курносый нос, и она, не просыпаясь, морщит его, словно я щекочу в нем травинкой.
Я вижу ее маленькой девочкой. Маленькая девочка стоит на кладбище монахинь-урсулинок в Болонье перед колумбарием. На высокой мраморной стене не указаны имена, только даты, по блестящему куску мрамора на каждый год ее жизни. Десять рядов в ширину, десять — в высоту. Я приношу ей лестницу, чтобы она могла добраться до любого возраста. В каждой нише, которую она открывает, стоит по урне, на каждой урне — медная табличка с датой. Когда она снимает крышку с одной из урн, оттуда облаком взлетает прах. В этом пепле она видит саму себя такой, какой она выглядела в тот год. Один за другим выхватывает она годы из ниш и рассыпает вокруг себя. Ясно видно, что ни в одном возрасте она не была ни прекрасней, ни безобразней, чем в другом. Потому что это всегда она — Джельсомина, моя чаровница, моя красавица. Последние ниши еще пусты. В стене видны лишь большие углубления, не закрытые камнем. Мы вползаем на четвереньках в одно из них. Глубоко в темной нише я прижимаюсь к ней и слышу, как что-то шуршит у нее в кармане куртки. Ага, она взяла с собой ромовые бабы. Мы засовываем их друг другу в рот и высасываем ром из бисквита. Так, прижавшись друг к другу, сидим и ждем.
Так сидеть могут все, но я отказываюсь верить в то, что два человека когда-либо были или будут столь близки друг другу, как мы с ней. Джельсомина всегда со мной, даже тогда, когда я в объятиях другой. И как такое может быть? Я существую в ней, а она — во мне.
Странно, что постоянно растущая любовь может начать саднить, точно рана. Может быть, оттого, что одновременно с ее ростом ты видишь, как растворяются линии. Поэтому ты спешишь объяснить своей возлюбленной, как велика твоя любовь. Можно каждый день говорить ей, как ты ее любишь, но все кажется мало, словно это ноющая боль, но что болит — неизвестно. В конце концов у тебя появляется потребность кричать о своей любви, ибо ее невозможно выразить словами и запечатлеть в фильмах.
