Одновременно с потерей своих навыков человек стал меньше понимать. Обретая все больше и больше знаний, человек начинает меньше понимать. Помню зиму, такую холодную, что мы уехали в Верону к тете Вителле, жившей в квартире с отоплением. В ее палаццо в старинном центре города провели электричество в последнюю очередь, после долгих акций протеста жителей. Чтобы нас развлечь, тетя Вителла подходила к двери в самые неожиданные моменты и включала, а потом выключала свет, перебегая взглядом с наших удивленных лиц на чудо-лампочку. Довольно скоро все уже зависели от электричества. Комфорта прибавилось, но жизненная хватка стала слабее. С уменьшением знаний о жизненно важных вещах комфорт становился больше и чудовищней. Если раньше человек знал о происхождении и использовании всех окружающих его материалов, теперь он окружает себя разнообразной аппаратурой, не имея понятия, как она работает, словно изобретая все более и более сложные вещи, он хочет сам себя удивить.
Вот, например, как за мою жизнь изменился компьютер: сначала это была огромная машина, ее аппаратура занимала два этажа. Компьютер был большим, но умел мало. Одна лишь память занимала несколько комнат. В такой компьютер можно было войти и гулять по нему. Сейчас — это компактные устройства, которые могут почти все. Некоторые настолько микроскопичны, что их можно ввести в кровь, и тогда уже они будут гулять внутри вас.
Все накопленное знание, ставшее во много раз больше, чем можно разместить в библиотеках, человек хранит на таких чипах. Все когда-либо произнесенные или написанные слова, все спетые, сыгранные или услышанные звуки, каждую мысль, каждый сон, все нарисованные или увиденные образы и все, что человек помнит или когда-то чувствовал, он приводит к числам: 1 и 0.[191] Этот взрыв познания — подобно тому, как новая Вселенная возникает из-за сжатия энергии, — рождает по ту сторону экрана новую реальность, где вся информация доступна для каждого. С сущностью, записанной в штрихкоде, и имуществом в банковской карте, человек исчезает в черной дыре монитора, где последнее, чем он еще отличается от других людей — его черты лица, полностью унифицируются при помощи растров[192] и пикселей. Спрятавшись за экраном компьютера, человек, ставший именем, желательно в аббревиатуре, безгранично расширяет свою зону доступа. И ограничив себя таким образом, он оказывается тесно связан с другими людьми, для этого ему даже не надо выходить на улицу, где часто все-таки немного свежо.
Я предчувствую, в конце концов, человек упорядочит последние остатки хаоса и запишет на чип самого себя. Тогда он станет властелином всего человечества и все ему будет нипочем: точь-в-точь как моей тетке Вителле, щелкающей выключателем на потеху гостей. Этот последний образ будет похож на мое самое раннее воспоминание: у меня есть что-то между большим и указательным пальцами, но не могу это по-настоящему схватить. Я чувствую, это — все и ничто.
И пока идет представление, Господь Бог сидит на Своем троне и смотрит на человека, как Отец-Время[193] из комикса, терпеливо ожидая, когда малыш Немо вывалится из своей постели и в ужасе проснется: ибо, как ни кажется при рассмотрении в микроскоп человек себе гигантом, свои сны подчинить ему не удается.
Close-up.[195] Наезд камеры. Актер приближается, увеличивается, становится громадным, хотя ты видишь все меньше, пока не остается вообще одна пора на лице. Это — ничто. Можно всю жизнь смотреть на его лицо, так и не заметив этой дырочки. Она такая крошечная, но ты сделал ее огромной. У актера сто тысяч пор. Он кажется великаном. Обычный человек, а превращается в гиганта, потому что ты оставляешь от него все меньше и меньше.
Но это — самое страшное для моей Роситы. Любить человека и не находить его тела; плакать и не знать, по ком ты плачешь; тосковать по нему, зная, что он этого не достоин, — открытая рана, откуда непрерывно сочится кровь; и в целом свете нет никого, кто принес бы вату или бинт, или горсть холодного снега.[196]
— Знаете что? — говорит Гала. — Пойдемте купаться!
