Когда я спрашивал ее, как она себя чувствует, она все отрицала, но с такими огромными глазами, как у нее, лгать не имеет смысла. Желая доказать, что с ней все в порядке, она однажды утром предложила взобраться на Хотаку[203] осмотреть монастырь. Я притворился, что плохо себя чувствую, но она не приняла это близко к сердцу. Если Джельсомина что-то решит, ее невозможно сбить с толку даже тропической лихорадкой.
Мы поехали в Матсумото, но оттуда надо было идти пешком, не меньше полутора часов. Ей много раз становилось плохо. Я боялся, что она умрет, но решил, что она будет еще больше страдать, если я снова скажу ей правду. Она догадывалась, что я знаю о ее болезни, но никто из нас не сказал ни слова.
— Мы не должны хотеть слишком многого, — сказал я.
— Гора — это не много, — ответила она.
В конце концов мы увидели монаха, возившегося на обочине с пчелами. Он поддерживал ее последние сто метров и позволил нам отдохнуть в комнате, граничащей с садом. Для нас открыли ставни, чтобы мы могли смотреть из темного помещения во двор. Там стояла одинокая старая вишня в цвету. Некоторое время мы сидели, приходя в себя, под впечатлением от захватывающей картины — свежие цветы в обрамлении черных ставен и оконной рамы орехового дерева.
Наконец, она встала с новыми силами. Она открыла двери во дворик и подошла к дереву. Подобно ребенку стояла она под этим старым гигантом, запрокинув голову, чтобы полностью впитать в себя это чудо.
Неожиданно мы ощутили дыхание Бога.
По помещению пронеслось дуновение ветра. Оттого, что она оставила двери открытыми, подуло разом изо всех окон, и воздух завихрился вокруг дерева. Он коснулся веток, совсем чуть-чуть, и зашелестел среди цветов, и со всех одновременно облетели лепестки. Сначала легко взлетели вверх, а потом, кружась, стали опускаться на землю вокруг Джельсомины. Она широко раскинула руки, чтобы поймать их как можно больше на лету, и, пораженная, наблюдала, как море лепестков опадало к ее ногам.
Так она и продолжала стоять под голыми ветками. В этот момент мы оба поняли, что это значит. И она посмотрела на меня с улыбкой, такой ослепительно сияющей и растерянной, какой я не видел у нее со смерти нашей дочки.
— Гора — никогда не бывает слишком сильной, — сказала она, — но дуновение ветерка…
И все же не прошло и недели, как я пустился в плаванье с другой. Впрочем, я намочил только один большой палец. Я остаюсь стоять на берегу. Я рожден, чтобы наблюдать. Вода для меня слишком холодная. Мох на камне щекочет мне ступни. Я боюсь заработать воспаление легких. Крупные капли просачиваются сквозь рубашку, майку, струйки текут по груди вниз, но я слишком счастлив, чтобы пошевелиться. Благодарный, как растение после засухи, я купаюсь в собственной глупости.
— Господи, что он с тобой сделал? — кричит Максим.
Гала стоит в дверном проеме и дрожит, как собачка, выброшенная на ходу из машины. Моя шляпа, которую я надел на нее, съехала ей на затылок. Максим испугался, что сегодня в Тиволи произошло то, чего не случилось на Сицилии, и проклинает свою апатичность, помешавшую ему предвидеть это. Но потом он видит, как она весела под своей размазавшейся тушью.
— Снапораз хочет меня.
— Это Италия, здесь все мужчины тебя хотят.
Она вытирает волосы.
— Ты — мужчина и ты в Италии, — звучит из-под полотенца.
Он наполняет ванну и отмывает ей лицо.
— Он хочет меня задействовать в двух сценах. Это немного, но я буду играть вместе с Джельсоминой и Марчелло.
Когда она выходит из ванной комнаты, то замечает, что Максим собирается уходить. Только когда она видит его новенькие лыжи, до нее доходит, что в эти выходные они собирались поехать в Кортина д'Ампеццо.[204] На деньги, заработанные во время последней деловой поездки на Сицилию, Гала купила эти лыжи Максиму в подарок, чтобы он мог как можно лучше подготовиться к своему американскому дебюту.
— Я не могу поехать с тобой, — говорит Гала неуверенно, — ведь может позвонить Снапораз.
— Дай ему телефон гостиницы.
— Я не могу ему так просто надоедать. Он начнет думать, что я за ним бегаю.
— Он привык, что за ним бегают. Я позвоню ему.
— Ты что, с ума сошел! Я не хочу, чтобы он подумал…
— Что мы пара?
— Я не хочу его отпугнуть.
— Что значит отпугнуть? — спрашивает Максим раздраженно. — Он хочет дать тебе роль или переспать с тобой?
— Дать роль, но ты же знаешь мужчин.
Да, Максим знает.
— Тогда скажи, что ты уезжаешь одна, — ворчит он.
— Но что если он захочет меня видеть, сегодня или завтра?
— Тогда тебя здесь не будет.
— Вот именно это я и имею в виду. Я должна остаться здесь на тот случай, если он позвонит.
Максим понимает. Максим всегда все понимает.
— Это последний снег, — говорит Гала, — и ты должен научиться кататься на лыжах.
Она провожает его до двери, целует и надевает ему на голову шляпу Снапораза, надеясь что Максим рассмеется. Шляпа ему мала и сидит у него на голове, напоминающей голову викинга, как цилиндр на клоунском парике.
