Мне самому позвонили в эти выходные. Из Лос-Анджелесской академии кинематографии. Они решили, что настало время снова вручить мне «Оскара», но на этот раз не за какой-то один мой фильм — боясь, что никто больше не решится вкладывать свои средства в мои причуды, — а за все мое творчество. Они хотят, чтобы я сам приехал за ним. Я не хочу и слышать об этом, но они идут на все, чтобы заманить нас с Джельсоминой за океан. Мы можем взять с собой все, что пожелаем. Первая моя мысль — о Гале, но тотчас я понимаю, это невозможно. Будет полно прессы. Запланированы всевозможные торжества. Какой-то ненормальный задумал даже построить на холмах Санта-Моники[205] развлекательный парк на основе моих фильмов. Ох уж эти американцы! Не хочу я этого.
Сегодня ночью мне приснилось, что для меня на вертел насадили буйвола и его подают мне на завтрак поющие ковбойские девчонки. Когда я отказываюсь от тарелки с мясом и объясняю, что по утрам привык есть только сладости, они достают свои лассо и гонятся за мной по бесконечной прерии. Я не оборачиваюсь, но слышу свист лассо. В местности, подчистую обглоданной скотом, я нахожу лишь одно местечко, где можно спрятаться. Это высокая конструкция из труб. Я залезаю внутрь. Забравшись наверх, я обнаруживаю, что стою на гигантской букве. Это игрек. Вдали я вижу теперь и другие буквы, все такие же огромные, образующие слово «Hollywood». Вокруг них ограда; девчонки, преследовавшие меня, захлопывают калитку.
Кто осмелится утверждать, что Фрейд написал свое «Толкование сновидений» вскоре после изобретения кино чисто случайно?
После отъезда Максима в Кортину Гала долгое время тупо смотрит перед собой. Она сама настаивала на этом, но все же ее удивило, что Максим уехал. Первый раз с их приезда в Рим она остается ночью одна. Сначала она чувствует лишь пустоту, затем открывает в ней простор. И впервые за долгое время она имеет возможность спокойно обдумать свое положение.
В воображении она проматывает пленку назад, сцены, сыгранные со Снапоразом днем в Тиволи, и прокручивает их снова. Повторяет это несколько раз. При каждом просмотре она все меньше обращает внимания на то, что происходит между ними или что говорится, а открывает все больше новых деталей вокруг: изумительно чистый песочный цвет храма Сивиллы; темную слизь на камнях под водой; рыбу, испуганно уплывающую, когда она входит в воду; то, как ее нижняя юбка прилипает к ногам, когда она выходит из воды; как пожилой режиссер при этом молодеет — и она еще раз отматывает назад маленький фрагмент, вспоминая, как Снапораз на несколько минут забывает о себе — рот открыт, сам сияет, как ребенок, наблюдающий за праздничным шествием. Он даже хлопает в ладоши! — На этот раз она впервые замечает, что на его платке, которым он вытирал ее, остался отпечаток ее лица. Помада и тушь. Саван клоуна. Он смотрит на платок против света, аккуратно складывает. Прежде чем положить себе в карман, он прижимает ткань к носу и вдыхает аромат. Затем в его глаза возвращается строгость, и Гала снова становится актрисой на прослушивании. Остатки непринужденности исчезают за его веками. Реальность падает с грохотом между нею и режиссером, подобно железному занавесу в театре.
Этот стук возвращает ее из ее задумчивости, словно двери в зал открываются раньше времени. Она одна в их комнате в Париоли, и ей очень грустно. Она думает, что это потому, что она скучает по Максиму. Она встает, ходит туда-сюда по комнате. Свет уличных фонарей падает в комнату через маленькое окошко, рисуя высоко на стене круги, напоминающие иллюминаторы в трюме. Она впервые ощущает давление полуподвала; вес всего дома, покоящегося на нем.
На самом деле она грустит о мальчике, которого видела какой-то миг, когда он стоял на берегу и от удовольствия несколько раз хлопнул в ладоши, прежде чем к нему вернулись черты старика. В тот момент она превратилась из товарища по играм снова в актрису, роль давит на нее; четвертая стена между нею и Снапоразом, и на занавесе декоратор изобразил маску Снапораза — мертвенный взгляд из-под тяжелых век, преувеличенно строгий ястребиный нос.
Снапораз не позвонит сегодня вечером, но она все равно не ложится спать всю ночь. Чем дольше тишина, тем более страстно она мечтает о его звонке. Время от времени она ненадолго засыпает.
— Галеоне, Галеоне! — приглушенно звучит из-за занавеса.
Даже в полусне Гала знает — вряд ли Снапораз в этот момент думает: пожалуй, я позвоню сейчас этой голландке и разбужу ее. Но тем не менее, как только один из ночных посетителей виллы спешит по гравиевой дорожке, она сразу же просыпается, полная радостной надежды. Больше, чем возможности сыграть в его фильме, она хочет — час от часу все сильнее — возможности еще раз поднять этот занавес его строгости, даже если для этого ей придется всем своим весом повиснуть на талях.[206] Впервые, хотя она еще этого не осознает, она проходит прослушивание не для его фильма, а в его жизнь.
— Страдаешь от любовной росы? — спрашивает Джеппи.
