Симка аж задохнулась от возмущения:
– Да как ты только могла подумать такое о Тигрэ! – с трудом выговорила она, а потом, справившись с дыханием, добавила не менее гневно, – да как у тебя только язык повернулся сказать такое про него!
– А что, ты считаешь, может прийти в голову, когда взрослый мужик торчком замирает глядя на малолетку, заливая слюной пол…
Симкино лицо резко сбросило цвет, приобретя бледно-зеленый оттенок:
– Это действительно так? – очень тихо переспросила она.
– Так, милочка, так, – проснувшаяся язвительность раскрасила мои интонации и потребовала добавить красочных эпитетов для злобной хлесткости, – у него при взгляде на тебя в мозгах такое бурление начинается, что штаны вспыхнуть могут. Как я могу пройти мимо, если ты как минимум под угрозой…
– Да, подожди ты с этим, – прервала меня детдомовка, – он действительно так на меня смотрит? Я ему взаправду нравлюсь?
– Тьфу ты!
– Леночка, милая, пожалуйста! Умоляю!.. Скажи…
И взгляд такой щенячье-просительный, резонирующий с запахом ее надежд. А у меня в ответ лишь одна мудрая мысль: «Ох и дура!.». Причем для меня самой оставалось загадкой, к кому из нас она относится.
– Пусть дура! – подхватила Симка… видимо мой цепенеющий мозг, не затрагивая сознание, вывалил свое содержимое в прямой эфир, – Только, скажи, а?.. Ну что хочешь, для тебя сделаю! Он действительно…
– Да хочет он тебя! – не выдержала я – и видит в тебе женщину, а не ребенка. И любит тебя именно как женщину. Он сам мне сказал.
Оглушительный визг чуть не порвал мои барабанные перепонки. Я оказалась сграбастана в тесные объятия. На одном дыхании у меня попросили за-все-за-все прощение, рассказали, какая я замечательная, и как меня любят, обслюнявили поцелуями обе щеки и нос, потом отпустили, снова сграбастали, потрясли и снова отпустили. Потом Симка как заправская гимнастка-акробатка прошлась колесом и, взвизгнув еще раз напоследок, скрылась в дверях клуба.
Пара случайных прохожих в легком обалдении смотрели ей вслед, и запах их удивления был подобен приятному ветерку, освежающему после Симкиного эмоционального пекла.
– Да идите вы… своей колеей! – высказалась я и, поправив сумку, пошла домой.
Так закончилось мое знакомство с Симкой, хромым Тимуром, да и вообще с единоборствами. Иногда, правда, наверно раз в месяц, Валерка устраивал мне тренировки, но ни в какие клубы я больше не ходила.
Спустя года три, я однажды в окно автобуса увидела Тимура Рустамовича с детской коляской и довольной улыбкой. Однако шевельнувшееся в душе любопытство было моментально придушенно страхом разрушительно влезть в чужую, явно налаженную жизнь.
Несмотря на Симкин радостный визг, впечатление от встревания в личную жизнь тренера сказалось на мне довольно негативно. Началось все с поиска грани между «не лезь не свое дело» и «нельзя промолчать». Кончилось тем, что любой взгляд, а уж тем более вопрос в мою сторону воспринимался как гнусное вмешательство не только в личную жизнь, но и во внутреннее пространство. Правда, после промывки мозга устроенной паладином острота восприятия несколько притупилась. Хотя не исключено, что окружающие, привыкнув к моей кусачести, просто старались лишний раз не задевать… наверно, чтоб не воняло. В результате постепенно вокруг меня стала разрастаться пустота. В переносном, но все же неприятном смысле. Хотя в ней все же нашелся положительный момент, поскольку нагрузка на чуйность стала не в пример меньше. И все же порой становилось довольно обидно, что тебя все меньше замечают… Ну, кроме Валерки, конечно. Для остальных я вроде как стала одним из атрибутов будничной жизни. Особенно ярко чуйка рассказывала об этом при общении с соседками по квартирке.
Впрочем, была еще родня. Бабушка и дед, отогревавшие мне душу своей любовью, но ухитряющиеся в короткий срок загрузить уши матримониальными намеками-расспросами-переживаниями; мать, регулярно звонившая раз в неделю, чтоб рассказать какой у нее замечательный Вик; ну, и отец, любящий перед уходом с работы заскочить в компьютерный отдел, чтоб показать новые фото моей сводной сестры и описать в подробностях, какая она умничка-лапочка.
Один раз я, не выдержав, спросила его прямо в лоб:
– Пап, скажи честно, а зачем ты здесь?
– Э-э, – он с опаской вгляделся в мое лицо, но все же признался, – подружиться с тобой хочу.
– Хм… – я задумчиво оглядела родственника, – а ты не запоздал?
– Ну, лучше поздно, чем никогда, – улыбнулся он в ответ, однако в глазах, на мой взгляд, было гораздо больше сомнения, чем добродушия. Собственно как и в эмоциональном запахе.
– Да уж, со мной ты все время поздно… Как с зачатия началось, так все дальше и покатилось… – взгляд отца стал откровенно испуганным, – да не волнуйся! Я уже доросла до того, чтоб считать эту шутку смешной.
Отец заметно расслабился:
– А я уж собрался за шоколадкой бежать.
– Дешево как-то, – усмехнулась я.
– Ну, так вкусы почти не меняются, – он отзеркалил мне усмешку, – если что-то сработало тогда, то скорей всего сработает сейчас.
